Он и сам не понял, как, ведомый непонятным теплым чувством, поднялся по ступеням и вошел в темную пещеру храма. Никого, только в исповедальной кабинке горела свеча в красном стаканчике — знак того, что священник готов к исповеди. «Ну конечно, — напомнил себе Август. — Последний день нового года, скоро сюда повалит народ, чтобы не тащить грехи в счастливое завтра». Он прошел в кабинку, пахнущую воском, ладаном и старыми книгами, и, опустившись на скамью, негромко сказал:
— Простите меня, я согрешил.
Первым же его желанием после этих слов было подняться и убежать. Прочь, прочь отсюда! Незачем выплескивать из души грязь, незачем обнажать себя перед невесть кем, да он и не верует, в конце-то концов! Священник задул свечу, и кабинки погрузились в тихий сумрак. Исповедь началась.
— В чем же твой грех, дитя мое?
Это было сказано так тепло и проникновенно, так искренне, что Август поежился от этого тепла — должно быть, так святая вода действует на бесов. Он закрыл лицо ладонями и признался:
— Мой грех в том, что я полюбил. Той любовью, которая проклята богом, которая сгубила древние царства. Я согрешил этим, и мне нет прощения.
Священник вздохнул, и Августу послышалось понимание и сочувствие. Он вдруг осознал, что не один, что его смогут поддержать несмотря ни на что.
— Мне очень плохо, — признался Август. Сейчас, в полумраке, ему казалось, что в соборе больше никого нет, и он просто говорит сам с собой. — Это невыносимо, Господи, это просто рвет меня на части. Я всегда знал, что дрянь и сволочь, но чтобы настолько…
Он с горечью рассмеялся и, откинувшись на спинку скамейки, подумал: Господи, пожалуйста, пусть я проснусь, и все это окажется сном. И ничего не будет.
— Вот представь, дитя мое, что есть два мнения, — произнес священник. — Твое и Господа Бога. Какое мы должны принять?
Август неопределенно пожал плечами. В отличие от бога, он хотя бы существовал. Внутренний голос напомнил, что мгновение назад Август вполне себе искренне молился этому самому несуществующему богу, только что на колени не валился.
— Наверно, Господа, — предположил он. Густая темная тень в соседней кабинке дрогнула — священник утвердительно качнул головой, и Августу почему-то показалось, что он улыбнулся.
— Господь наш сказал апостолу Теодору: нет среди Моих созданий дурных, нет злых, нет тех, от которых Я отвратил бы лицо. Значит, ты какой? Ну-ка, скажи мне, не стесняйся.
Август провел ладонью по щеке и удивился тому, что кожа там влажная. Кажется, совсем недавно Штольц говорил ему что-то похожее. Ты не дрянь, ты просто хочешь казаться дрянью.
Что-то сжалось в подреберье.
— Хороший..? — предположил Август и удивился своему голосу. Он, язвительный и циничный вольнодумец, просто не мог говорить настолько растерянно.
— Конечно, — ответил священник. — Ты хороший, дитя мое. Но вот в данный момент ты придурок, и давай разбираться, что здесь не так.
Август озадаченно покосился на перегородку, отделявшую его от священника. Надо же, в исповедальне вставляют крепкое словцо. А при святом причастии наливают вина. Возможно, надо заходить сюда почаще.
— Этот мужчина, — продолжал священник. — Что в нем тебя привлекло? Что в нем есть того, чего нет в остальных?
В голове поселилась звонкая пустота. Вспомнилась музыка, которая выплывала из-под пальцев Штольца, обрушивалась на клавиши и врывалась в душу, чтобы обнажить ее. Это было больше любого чудо и сильнее любой магии, это и было той иглой, которая пришивала Августа наживую к тому, кто никогда не разделит его жизнь. Об этом даже думать было больно.
— Он гений, — просто сказал Август. — Его музыка забрала меня… у меня. Я бы отдал ему все, душу бы отдал, если бы она у меня была. Так получилось, что мы очень много пережили вместе, и это нас сблизило. И еще он ко мне добр, хотя видит меня насквозь. Наверно, это главное.
— Гений? — переспросил священник. — Дитя мое, возможно, ты путаешь искреннее уважение и почитание с любовью? Мы ведь любим наших друзей и наставников, но в этой любви нет греха, это светлые чувства, отблеск Божественной силы.
Август криво ухмыльнулся. Он любил своего друга Говарда и искренне уважал господина Густава из библиотеки, но это было совсем другое дело, и Август не путал эти чувства.
— Знаете, святой отец, когда-то я прочитал такую фразу, — сказал Август. — Любить это значит хотеть касаться. Я не знаю, как лучше объяснить, но если бы я смог полностью соединиться с ним, раствориться в нем, то это было бы для меня высшим счастьем. И от этого мне так стыдно и горько, что я не хочу жить. Знаете, я уже который день примериваю веревку к балке.