Где-то слева тоскливо заныла флейта, оплакивая участь Августа и его товарищей. Барабанщики вскинули палочки. Солдаты, к ружьям которых Августа привязали за руки, готовы были сделать первый шаг.
Сонное утро было красивым. В такое утро просто обидно умирать.
— Что, сволочь каторжная? — ухмыльнулся Геварра. Половина его лица сгнила и потемнела, полковник умер восемь месяцев назад. Визг флейты поднялся до немыслимых высот. — На священные основы государства покусился?
Август сплюнул в песок себе под ноги и ответил:
— Шел бы ты нахрен, псина.
Первый удар обжег спину, и Августа дернули вперед. Он стиснул зубы и пошел за солдатами.
— Доктор Вернон, а доктор Вернон?
Август открыл глаза. От сна в неудобной позе все тело затекло — он уснул, уткнувшись лицом в анатомический справочник. Зачем его открыл — уже не вспомнить. Атанатиус, стоявший в дверях кабинета, смотрел с хмурой обидой: дескать, нам работы задал выше неба, а сам дрыхнет тут, дома ему не спится, как всем нормальным людям.
За окнами серели сумерки. День прошел, а Август не заметил.
— Мы все разобрали, — сообщил Атанатиус. — Теперь-то можно домой?
— Вали, — проронил Август и, потянувшись, принялся массировать шею с болезненной гримасой. — Давно бы так, а то без пинка не пошевелитесь. Как дети малые, честное слово.
— Ага, — буркнул Атанатиус и убрался прочь. Из коридора послышались шаги и бормотание: Августу желали всего наилучшего, в частности, провалиться под лед и потеряться в лесу с медведями.
Народная фантазия не имела границ.
Август вышел из-за стола, подошел к окну. Фонарщики уже зажигали огни, по улице шли гуляющие, вдали проехал экипаж Говарда — бургомистр закончил работу и отправился к кому-то из приятелей. В «Пафнутии» уже собирается народ — тот, который потом отправится в «Зеленый огонек», если жены по пути не перехватят. Все было, как всегда, в этом захолустье ничего не меняется и никогда не изменится.
Это было настолько тоскливо, что Августу в очередной раз захотелось напиться — так, чтобы на ногах не стоять и чтобы Атанатиус с товарищами нес его в экипаж до дома, а сам приговаривал: вот, доктор-то, гоняет нашего брата, а сам нажрался, как свинья. А товарищи отвечали бы: сам ты свинья, ничего не понимаешь, а доктор за народное счастье кровь проливал, теперь имеет право хоть все Ледовитое море выпить, а от нас ему только уважение. А Август бы орал во всю глотку, что кругом сволочи и непромытые селюки, хоть бы кто стакан поднес от своего уважения.
Август отошел от окна и, прищурившись, посмотрел на часы. Четверть пятого. Если к пяти он доберется до «Пафнутия», то к восьми, когда там появится Штольц, уже дойдет до той кондиции, в которой на него не подействует никакая магия.
Мертвая сволочь Геварра был прав. Священники в монастырях отчитывают сумасшедших — это единственная болезнь, которую лечат в святых стенах. Юный Штольц был магом, не способным контролировать свое безумие, медицина оказалась бессильна, но в монастыре с ним сумели справиться. И безумие вылилось в музыку — великую, непостижимую, могущественную. Музыку, которая бросила под ноги Штольца весь мир.
Вздохнув, Август стал одеваться.
Несмотря на раннее время, в кабаке уже было полно народу, дым от сигар и трубок стелился сизыми тяжелыми полотнами, а официантки сбились с ног, разнося тяжеленные кружки темного пива и немудреную закуску. Август поздоровался с хозяином заведения и прошел в малый зал, для особых гостей. Здесь было не так накурено, и занят лишь один столик: главный редактор единственной местной газеты, Берт Авьяна, дремал над стопкой сливовицы и мясным рагу. Судя по цвету редакторского лица, это была уже десятая стопка.
За окнами было уже совсем темно. Вот и еще один день, и завтра будет то же самое, и скука, которая обнимает Эверфорт, никогда не развеется. В семействах будут подрастать дочки и сыночки, похожие на медведей, люди станут напиваться на их свадьбах, а потом на детских именинах, и всем им будет невыразимо скучно жить. Август сунул руку в карман, вынул серебряную каруну и подумал, что готов поставить ее на то, что через год Штольц уедет отсюда — или сопьется. Сова на аверсе подмигнула ему: сопьется, это точно. Никаких сомнений.
Официантка принесла кружку пива и стопку водки: в «Пафнутии» знали привычки Августа. Он попросил газету, и в этот миг в большом зале заорали, затопали, захлопали в ладоши. Август покосился на часы — четверть шестого. Штольц решил прийти пораньше. Только его могли приветствовать настолько энергично.