— Прошу прощения, сеньоры, — произнёс штатский, — не здесь ли находится юноша-пианист по фамилии Альбенис?
— Это я, — отвечал мальчик.
— Согласно заявлению вашего отца, сеньора дона Анхеля Альбениса, власти города Кордовы отдали распоряжение задержать вас и препроводить домой как несовершеннолетнего, ускользнувшего из-под надзора родителей, с оплатой проезда за их счёт.
Жандармы сделали шаг вперёд и звякнули ружьями. Таким образом «чудо» вернулось в Мадрид под конвоем полиции.
Дон Анхель Альбенис был чиновником и человеком пунктуальным. Едва завидев сына, он посмотрел на часы и усадил его за фортепиано.
— Четыре часа в день полагается развивать пальцевую технику, — объявил он, — а вечером ты будешь играть этюды Крамера.
«Чудо» покорно возложило руки на клавиши. Спустя час дон Анхель сделал перерыв и прочитал сыну лекцию, которая начиналась словами:
— Сын мой, я с горестью слышу, что вместо высокой и общепризнанной музыки, которую исполняют все известные мастера Европы, например Моцарта, Баха и Шумана, ты подбираешь на рояле пустяковые сегидильи и малагеньи, уместные для гитары, а не для фортепиано, из чего я делаю вывод, что мои уроки, так же как уроки твоих почтенных учителей, пропадают втуне. Поэтому я отныне запрещаю тебе портить свой вкус подражанием несерьёзной музыке и предупреждаю, что за такие попытки ты будешь лишаться сладкого за обедом и десятикратно повторять упражнения для развития пальцевой техники…
Увы, Альбенис-папа мечтал только о том, чтоб Альбенис-сын никогда не переставал быть чудом! Но Альбенису-сыну чудом быть надоело. Результатом этого было то, что в ноябре 1872 года мальчик оказался в порту Кадиса, на палубе парохода «Эспанья».
На пароход он попал, потому что губернатор Кадиса собирался его арестовать и вернуть домой как «безнадзорного несовершеннолетнего». Пробраться на борт парохода ему помог всё тот же странствующий гитарист Мануэль, у которого были знакомые во всех портах страны.
— Я скоро вернусь, — сказал ему на прощание мальчик, — и мы с тобой будем выступать вместе.
Мануэль рассмеялся.
— Ты совершеннейший Дон-Кихот, а я твой Санчо Панса, — сказал он, — но только Дон-Кихот был странствующим рыцарем, а ты странствующий музыкант. И поэтому мне жаль расставаться с тобой. Что ждёт тебя в Америке? Ты ещё мальчик!
— Я не пропаду, — гордо ответил мальчик, — везде, где есть музыка!
Мальчик слышал гудки, команду и лязг якорной цепи. Он пробрался на нижнюю палубу и оттуда увидел Кадис — собрание кубиков в оранжевом свете заходящего солнца. «Эспанья» покидала родные берега. За кормой шумела пена. В ушах беглеца звучал на прощание голос толстяка Мануэля и дальний звон его гитары:
Прощай, душа моего сердца, Прощай, неблагодарная смуглянка, Пусть меня ты забудешь, Но я не забуду тебя…Вскоре Кадис превратился в длинную цепочку огней. Между маленьким музыкантом и берегом встали высокие океанские волны, похожие на движущиеся холмы из сине-зелёного стекла.
Ресторан Эппингера в нижней части Нью-Йорка не был каким-нибудь подозрительным заведением для случайных посетителей. Это был солидный ресторан, где вечером оркестр исполнял венские вальсы, а днём, в «час бифштексов» (старик Эппингер славился своими бифштексами), за роялем сидел пианист.
Пианист этот был юный испанец по фамилии Альбенис. Старик Эппингер не случайно нанял музыканта пятнадцати лет от роду. В его заведении всё было необыкновенно — и гарниры к бифштексам, и пианист из европейских «чудо»-детей. Вдобавок, этот подросток обладал недюжинной ловкостью и силой пальцев и мог играть почти без перерывов пять часов подряд.
Посуда звенела, сигарный дым плыл под потолком, «чудо»-подросток исполнял зажигательные «рэг-таймы», джентльмены поглощали бифштексы и проглядывали биржевые таблицы. Иногда они заказывали пианисту популярные мелодии, а иногда и вовсе не обращали на него никакого внимания. В такие минуты «чудо»-подросток сочинял какие-то произведения, совсем непригодные для ресторана. Слышалось то церковное пение, то восьмисложный ритм испанской баллады, то тоскливые воспоминания, похожие не то на рассказ, не то на печальный танец и настойчиво скользящие вокруг одной ноты…
— Послушайте, сэр, — говорил ему старик Эппингер, — здесь не испанская таверна, а деловое американское заведение. Здесь не место для вздохов! Дайте что-нибудь такое, чтобы джентльменам было веселее кушать!
И пятнадцатилетнее «чудо» извлекало из клавиш очередную пьесу, состоящую сплошь из синкоп и выкриков.