Из обрывков чужих разговоров Томми постепенно понял: скоро случится какая-то катастрофа, и жителям Арка, возможно, придётся покинуть город. Эта мысль зацепила сердце такой тоской, что Томми подумал: не знать, действительно, лучше. А потом вдруг осознал – окончательно, по-настоящему – что не помнит пути назад, и не помнит, что в мире есть, кроме Арка. Тогда ему стало страшно, но страх этот был невсамделишным и далёким – ведь Арк был здесь, он был вокруг, везде, а значит, ничто другое не нужно. Томми уже понимал: это воздействие Инфа. Вино, которое создавал Джош, раздавал своей банде и жителям квартала, заглушало это воздействие – но Томми пил его неохотно. Вкус вина, прозрачный, печальный, не пьянил, только всё вокруг делал прозрачнее и печальнее. Томми тосковал по счастливому забытью, чистому ликованию, цветным искрам с неба. И по вкусу другого вина – дикого, впитавшего шум горьких волн и вечные тени гор. Но остаться один Томми ни за что бы не согласился, потому пил вместе со всеми. Неспособный ни с кем толком поговорить, он с трудом различал их отдельные судьбы, но ярко видел их общность – силу, непохожую ни на что в городе, общее знание, общую тайну.
Томми приняли в банду не только в благодарность за помощь с побегом. Ещё из-за скрипки. Все решили, что чёрный строй наверняка пригодится. Не убивает, оглушает почти как Инф. Джош морщился, как от недозрелого винограда, но соглашался. Чтобы собрать больше людей, приходилось уходить из знакомого квартала всё дальше к центральным проспектам, рисовать тайные знаки, сбегать от полиции. Почти у всех в банде было и настоящее оружие, но участие в перестрелке с полицией сделало бы их слишком заметными, даже если бы Джош не осуждал стрельбу. Чёрный строй помогал скрыться быстрее – никто ни разу не преследовал их долго. В этой музыке – Томми чувствовал, но объяснить не мог – горело прежнее время, другое, то, которое он забыл. Освобождённое, оно перемалывало секунды, заставляло всё замереть.
Кроме того, Томми мог играть и обычную музыку, а бар с музыкантом, даже подпольный, казался почти безопасным местом. Люди приходили охотнее, меньше боялись облав и меньше тосковали по Инфу. Постепенно Томми привык к вечерним нехитрым мелодиям, дрожащему свету, к тому, как плыл в полумраке голос Джоша – грохот железной дороги над баром заглушал музыку, но не его рассказы. Томми уже догадался, что рассказы эти вместе с вином действуют может и не как Инф, но всё равно – действуют. Иначе, с чего бы все эти усталые люди стали бы слушать рассказы о смене эпох, о том, что вечный город лишь кажется вечным?..
Томми привык, и новая жизнь ему нравилась, он всё реже пытался копаться в потерянном прошлом. Даже немота мучила меньше – вино смывало раскалённые слова, уносило боль. Но чем заметнее становилась их банда, чем больше в городе появлялось знаков, тем ближе к убежищу подходила полиция, тем сильнее бар раздражал другие группировки.
И вот теперь их обстреляли, и Саймон решил поделиться своими мыслями.
– Тех, кто приходит к нам, слишком мало. Мы должны проникнуть в Башню забрать Инф.
Джош усмехнулся:
– Его нельзя забрать.
– Тогда сделаем бесполезным или другим. Ты ведь можешь его изменить? Как вино.
Джош покачал в руке стакан, пригубил, сказал задумчиво:
– Это будет непросто.
Но не отказался.
***
Через несколько дней, за час до того, как город снова осыпало солнцем и разноцветным снегом, Джош объявил, что собираться в баре после обстрела и правда опасно и глупо.
– Не для нас, – объяснил он, – для них.
Он махнул рукой куда-то в сторону улиц, где люди тянулись к открытым пространствам в ожидании нового чуда. Даже те, кто приходил сюда чуть ли не каждый вечер, любили Инф сильнее всего на свете, не могли от него отказаться.
– В ближайшие часы они ничего не будут видеть. А те, кто вдруг увидит, не вспомнят. Не заметят нас. Мы уйдём и обоснуемся ближе к центру. Ближе к сердцу города.
Ближе к Башне.
Так все поняли, что налёт состоится – и скоро. В центре Джош не появлялся очень давно. Он не говорил об этом, и никто не говорил, но Томми сам догадался – там Джоша искали. Потому полиция в центре была опасна, потому, спасаясь от погони на центральных улицах, ребята почти всегда просили использовать чёрный строй. С тех пор, как Эндрю угнал машину – круглые фары грозно сверкали, чёрный корпус отливал зелёным, как жучиный панцирь – они стали гораздо отчаянней. Погони случались всё чаще, Томми даже их полюбил. Дело было не только в скорости, но и в том, как дрожал мир, надрезанный чёрной музыкой. В трещинах звука зияло прошлое – древнее, дикое и глубокое, глубже чёрной воды Стикса. В эти мгновения Томми знал – Джош прав, город ужасно хрупок, город не выстоит, если случится то, о чём Джош молчит.