Даже если бы Томми не потерял табличку, вряд ли смог бы объяснить про Ами, про то, как хочет спасти её от снега, забирающего жизнь и память. Вряд ли смог бы спросить, о чём говорит хозяйка, почему помнит о нём, где они виделись прежде. Даже коротко возразить – и того бы не смог. Он поправил на плече ремень, который приспособил к футляру, кивнул коротко и благодарно, и направился к шуму спора, как когда-то – навстречу выстрелам.
***
Вблизи Башня оказалась ещё ослепительней, яркая – больно смотреть. Её опоясывала цепь площадей, разделённых притоками Стикса. Река-смерть даже здесь оставалась чёрной, но у самой Башни не было тени. Башня сияла. Томми прикрыл ладонью слезящиеся глаза, постарался рассмотреть хоть клок неба у самой вершины – но шпиль тонул в облаках. Казалось, всё оставшееся миру солнце падает в землю здесь, каменеет, коснувшись тверди, и вот она, Башня.
Но ещё немного, и облака разойдутся. Город осыплет осколками другого солнца, Арк и все его жители замрут, уставившись в небо, ожидая тот миг, когда на землю прольётся беспамятство, чистая любовь. Заберёт отсветы жизней, их память, их голоса.
Откроются бойницы башен, откроется путь, которым сбежал Джош, и они смогут проникнуть внутрь. Тогда что-то изменится.
Но всё сразу пошло не так. Их группа была слишком большой, укрыться среди бьющего во все стороны света оказалось почти невозможно. Они рассредоточились по площади, прячась за машинами и статуями, шаг за шагом приближаясь к величественным ступеням Башни. Томми прижался к постаменту огромной фигуры – та была выше знакомых ему домов, даже тех, что он видел в центре. Ещё приближаясь к ней, он заметил: фигура безлица, как и все здешние статуи.
"Все платят чем-то за Инф. За то, что живут в этом городе".
Эта мысль притушила сияние Башни. Томми зажмурился, смаргивая с обожжённых глаз слёзы, посмотрел на лестницу.
И вскинул скрипку к плечу.
Их ждали.
На вершине лестницы, перед воротами башни, собрались люди, сперва совсем неузнаваемые. Какой-то человек в пегом костюме, вроде бы и знакомый, но уже отдельный, чужой, отсечённый. Томми узнал его по алой искре сигареты. Полицейские в тёмной форме. Пуговицы и бляшки мертвенно блестели. Только пистолеты полиции и винтовка Джуда сохраняли непроницаемую черноту.
– Это безумная идея, – выкрикнул Джуд, – если что и разрушит город...
Его голос рассекла автоматная очередь.
Перестрелка была яростной.
Чтобы прикрыть хоть кого-то черным строем, Томми бросился наперерез пулям, уклоняясь, выкраивая секунды всплесками музыки. Что-то ужалило над лодыжкой, светлую брусчатку осыпали брызги крови.
Горящие, алые, как вино давно забытой земли.
Боли не было, только бег скособочился, сбился, непослушное тело кренилось, норовило полететь кувырком.
А потом стрельба стихла.
Они появились.
Печати воли Пророка, ослепительные осколки Башни. Живые фигуры без лиц. У Томми перехватило дыхание.
– Мы ждем, Иешуа, – их голоса звучали страшно и слитно.
Джош вышел из-за укрытия – старого грузовичка, странного на этой выбеленной светом площади. Поднял руки и медленно пошёл к Башне.
Томми стоял посреди площади, и ему казалось – вокруг горит вся кровь, что пролилась сегодня. Его и чужая. Эта кровь не исчезнет с белого камня.
Джош подходил всё ближе к лестнице. Его силуэт таял в слепящем сиянии. У первой ступени он стал похож на одну из Печатей. Белый осколок.
– Я сдаюсь, – сказал Джош – спокойно, без страха. Наверное, это и был настоящий план – с самого начала.
"Башня поглотит его, и он станет новым Пророком", – вспомнил вдруг Томми. Слова хозяйки толкнули в спину. Он рванулся к ступеням – слишком медленно, каждый шаг тонул в невидимом ветре. На вершине лестницы лежал Джуд. Свет наполовину стёр его тело, сожрал половину лица – по-настоящему. Только кровь продолжала гореть.
Бойницы Башни открылись. Медленно начали отворяться исполинские ворота. Джош и его провожатые – или тюремщики – были там, у самого входа. Томми не знал, права ли хозяйка, сделает ли Джош то, что должен.
Он думал об Ами. О земле, стёртой из памяти. О голосе, который забрал – может быть, кто-то из этих Печатей.