– Ах, как легко мне здесь дышится! – воскликнула она. – Знаете, я никогда так не радовалась, как сегодня, когда думала, что приду сюда. Во всем мире я по-настоящему отдыхаю душой и телом только на этой кушетке.
– Я думал, она для вас сродни электрическому стулу.
– Ах, доктор! – серьезно отозвалась она на мою грубую шутку. – В этом все и дело. Может быть, самый закоренелый преступник испытает облегчение, когда сядет на электрический стул.
Было понятно, что она осознает свою вину, но я твердо решил не заговаривать первым о вчерашнем инциденте.
– Что ж, устраивайтесь поудобнее и рассказывайте мне все, что приходит в голову.
Зачастую третья встреча с пациентом, то есть второй сеанс, хоть и не имеет решающего значения для успеха или неудачи метода свободных ассоциаций, знаменует собой ключевой поворот в лечении. Ослабевает нервная реакция, и, что еще важнее, пациент начинает осознавать: он не понимает, в чем заключаются его проблемы. Это «непонимание» очень важно, ведь до второго сеанса пациент был убежден, что знает точно, почему и зачем пришел на консультацию. На самом же деле он обманывался, считая, будто обратиться к психоаналитику его побудила героическая «воля». И третий сеанс открывает ему глаза на неопределенную природу этой воли, а также на другие установки, противоположные тому, что обычно подразумевают под термином «воля».
Именно этого я и ждал; стараясь, чтобы Рэйко не думала о моем присутствии, я уткнул остро заточенный карандаш в блокнот и принял выжидательную позу. Я люблю, чтобы карандаш был заточен очень тщательно, поэтому вынужден прятать его, когда имею дело с пациентами, страдающими айхмофобией, или боязнью острых предметов.
В рассеянном тусклом свете мягкие губы Рэйко готовились сложить слова. Каждый раз, глядя на них, я поневоле задумывался о тайнах человеческой природы. В лишенном ярких красок кабинете губы Рэйко выделялись, как маленький яркий цветок, но в словах, которые вот-вот произнесут эти губы, таилась вся память необъятной вселенной. Чтобы такой цветок распустился, вся история человечества, все проблемы духа должны были по крупицам собраться воедино и черпать силы друг у друга. Через эти прекрасные цветы мы, психоаналитики, связаны с памятью земных просторов и глубин океана.
– Мне стало скучно без работы, – с закрытыми глазами быстро заговорила Рэйко. – Захотелось дойти до офиса, снаружи посмотреть, что там делается. Сажусь, как обычно, в электричку. Что это? Ни одного пассажира. Смотрю в окно, вся реклама – пустые листы бумаги, ни одного знака, ни одной картинки. Выхожу из электрички, но по пути к офису, несмотря на хорошую утреннюю погоду, не встречаю ни души. Наконец понимаю, что сплю, но это не важно. Решаю дойти куда смогу и двигаюсь дальше. На той стороне улицы, где стоит здание нашей компании, нет ни одной машины… Возле здания никого, и в окнах офиса на восьмом этаже никаких признаков работы. Вдруг в одном из окон восьмого этажа вспыхнул яркий свет. Прежде тусклое, словно мертвое, окно вдруг засияло, – наверное, солнечные лучи отразились в распахнутой раме. Я с радостью и надеждой вскрикнула: «Там кто-то есть!» – и сразу же в окне показалась черная тень. Интуиция подсказала, что это Рюити. Он поставил ногу на подоконник и высунулся из окна. Я отчаянно закричала: «Стой, стой!» – но он наклонился вперед еще сильнее и упал вниз головой… Залитая солнцем пустая дорога была забрызгана кровью, словно туда выплеснули целое ведро, а в луже, наполовину в крови, лежал, содрогаясь в конвульсиях, молодой человек. Я бросилась к нему, обняла. Лицо его было ужасно разбито, но я знала, что это Рюити. Я закричала и проснулась. Была полночь, у изголовья резко, отчетливо, зловеще тикали часы. До утра я так и не смогла заснуть. Вот и пришла к вам невыспавшейся.
Я прилежно протоколировал ее сон и размышлял, действительно ли это приснилось ей нынешней ночью; в остальном выдумкой рассказ не выглядел. Если учесть ситуацию, не было бы ничего странного в том, что Рэйко желает самоубийства Рюити. Однако она навязывала мне свою интерпретацию сна как единственно верную, и я поневоле заскучал.
Договорив, Рэйко какое-то время молчала. Ее обтянутая костюмом грудь бурно вздымалась. Потом она резко села на кушетке, закрыла лицо руками и в слезах воскликнула:
– Доктор, простите меня! Это неправда. Все неправда. Я постоянно лгу!
– Все нормально, успокойтесь, – благожелательным тоном ободрил я ее. – Здесь вам нечего бояться, так что не важно, правда это или нет. Я уже говорил: вы можете рассказывать все, что приходит в голову.
– Да, конечно, но… – Рэйко никак не могла унять слезы. Затем достала платок, высморкалась и посмотрела мне в глаза. – А можно немного поднять кресло?