Когда я немного смог отдышаться, и мне дали теплой воды, чтобы смочить горло, пришел доктор и стал расспрашивать о моем самочувствии.
Я нагло послал его к одной преизвестной бабушке и заявил, что мне срочно нужно покинуть сие увеселительное (до коликов в животе) заведение. Мою попытку бунтовать пресекли уколом успокоительного. Меня выключило, правда, сны уже больше не снились.
Проснулся только к вечеру, но для меня и так свет померк. Я прекрасно помнил свое видение там, за гранью. Конечно, оставалась надежда, что это просто галлюциногенные видения предсмертного состояния, но душа болела, а я ей верил больше, чем кому бы то ни было.
Дверь тихонько отворилась, и в палату вошла моя потрепанная жена и зареванный сын. Они были явно напуганы случившемся и неожиданно для меня расстроены. Возможно, оценили количество неоплаченных счетов, которые им предстоит погасить в случае моей смерти? Хотя я точно знаю, Мистер Тесть их обязательно спасет из любой задницы.
Сын крепко сжал мою руку и улыбнулся.
– Па, ты меня напугал. Не делай так больше.
На улыбку я ответил, сказать правда не знал что. Что в таких случаях положено? Обещать, что буду жить и наслаждаться каждым отпущенным для меня днем?
Это наглое вранье. А я привык говорить только правду Рубика.
Я посмотрел на жену. Она теребила сумочку и смотрела под ноги.
– Прости, – провинилась она, – я не должна была говорить тебе столько гадостей.
– Да пожалуй, в этот раз было больше чем обычно.
Она тут же вскинула на меня свой взгляд и опалила вспыхнувшей, словно порох, злостью.
– Ну вот, вижу, все в порядке, – дополняю я. – А то я уж думал, что ты решила остаться.
Улыбаюсь, криво. И шучу по-дурацки, но она принимает подачу. Принимает игру. Принимает сквозящие между слов извинения, что напугал.
– Что-то сделать для тебя? Может что-нибудь принести?
Я киваю, немного обдумываю и прошу:
– Принеси ту газету, с которой я был в туалете.
– Но… Там не было никакой газеты…
– Да? Может врачи сперли? Да она вашего издания, принеси просто такой же номер, пожалуйста.
Она кивает.
– Хорошо, без проблем. Какой это был выпуск?
– Двадцать седьмой. Там на шестой, литературной странице рассказ вашего нового автора-фэнтезятника об иссушающих тварях.
– Прости, но такого выпуска не может быть в принципе… Сейчас только сентябрь, а в году вообще всего двадцать шесть выходов газеты… по две в месяц, ровно через неделю… ты уверен, что это была наша газета?
Я нелепо улыбаюсь и пожимаю плечами. Хотя я, конечно же, абсолютно уверен. И не только я, сын прекрасно понимает, о чем я молчу. Он тоже держал в руках эту чертову газету. Только его недоуменный взгляд дает мне понять, что я еще не окончательно сошел с ума.
Тогда я прошу, чтобы супруга позвонила Мистеру Сыщику и попросила его срочно навестить меня. Ну и принесла апельсинов. Больным ведь положено есть апельсины? И печенье в пачке…
Мои единственные, оставшиеся самые дорогие люди через несколько минут уходят, и на меня накатывает абсолютное безразличие. Тишина становится бальзамом, отсутствие красок в белоснежной палате радует глаз.
Все это сродни безжизненной заледеневшей пустыне в моей душе. Дотронься – и погибнешь от боли.
Последняя ниточка надежды оборвалась вечером.
Пришел Мистер Сыщик и с порога заявил:
– Ты напугал меня, брат.
– На себя посмотри… Краше в гроб кладут.
– Это временно, – отмахнулся он. – Хорошо, что ты здесь, иначе бы утащили на допрос, а там творится такое…
– Что-то прояснилось? – осторожно спросил я, боясь на самом деле услышать правду.
– Да, кое-что… И не без твоей помощи! Этого Мистера, которого ты видел в баре, задержали. В трех из пяти случаев его видели свидетели рядом с местом убийств. Но, главное, что после задержания сразу же совершили обыск в его владениях и нашли незаконную лабораторию. Там он якобы изготавливал омолаживающие средства для своей будущей клиники. Но ты же знаешь, у нас с этим все строго, все должно быть сначала сдано на экспертизу, да и лицензии на проведение опытов у него не было…
– При таких деньжищах? – не поверил я.
– Вот это и показалось странным. В любом случае столичным плевать на то, какая он шишка, теперь сидит за решёткой и пишет обвинительные жалобы в наш адрес. Но это неважно. Ребята знают свою работу и уже зацепились за него. Не думаю, что его отпустят.
– Ты был в том баре? – задаю я главный вопрос. – Когда он сгорел?
– Кто сгорел? Никаких баров за последнюю неделю не сгорало. Привиделось?