— О, это можно, — оживился Дэн, убирая телефон. — Давай, скрипачка, покажи класс.
Алиса подняла скрипку. Чакона. Снова. Потому что в ней было столько боли, что хватило бы на всех в этой комнате.
Первые ноты. Чистые, прозрачные.
Макс кивнул своим. Руслан мягко вступил на тарелках — просто шёпот, почти невесомый. Дэн подхватил басовой струной, создавая глубокий, гулкий фон.
Алиса играла, стараясь не думать о том, что её слушают. Просто звук. Просто музыка. Просто Бах, который триста лет назад сидел в темноте и сочинял это для Бога, в которого верил.
Карина стояла у стены, скрестив руки. Она не играла.
— Карина, — позвал Макс, не обрывая аккорда. — Заходи.
— Не хочу.
— Карина.
— Я сказала — не хочу играть эту попсу!
Аккорд оборвался. Тишина повисла тяжёлая, как бетонная плита.
— Что ты сказала? — Алиса опустила смычок. Голос дрожал, но не от страха. От злости.
— Попсу, — чётко повторила Карина, глядя ей прямо в глаза. — Сопли в сахаре. Музыка для стариков, которые боятся, что после смерти их никто не вспомнит. Мы играем живой звук, поняла? А это — музейный экспонат.
— Ты даже не пробовала, — тихо сказала Алиса. — Ты даже не дала шанс.
— А зачем? Я и так слышу. Скука смертная.
Макс шагнул вперёд.
— Карина, выйди.
— Что?
— Выйди из зала. Прямо сейчас.
Она уставилась на него, не веря своим ушам.
— Ты меня выгоняешь? Ради неё?
— Я тебя выгоняю, потому что ты мешаешь работать. Выйди.
Карина смотрела на него долго, очень долго. Потом перевела взгляд на Алису — и в этом взгляде было столько ненависти, что Алиса невольно сделала шаг назад.
— Запомни это, — тихо сказала Карина. — Запомни этот день.
Она вышла. Дверь хлопнула так, что снова посыпалась штукатурка.
Руслан и Дэн переглянулись. Дэн пожал плечами и пошёл за ней.
— Я поговорю с ней, — буркнул он на проходе.
Руслан задержался на секунду.
— Ворон, она не отстанет. Ты же знаешь.
— Знаю, — коротко бросил Макс. — Иди.
Руслан вышел.
В зале снова остались только двое.
— Прости, — сказал Макс. — Она не...
— Я знаю, кто она, — перебила Алиса. — Она тебя любит. И ненавидит меня, потому что я рядом.
Макс удивлённо поднял бровь.
— Ты наблюдательная.
— Я не слепая. И у меня есть глаза.
Она села на стул, положила скрипку на колени. Вдруг накатила такая усталость, что хоть ложись и умирай.
— Может, она права, — тихо сказала Алиса. — Может, это правда никому не нужно. Я пытаюсь навязать вам то, что вам чуждо. А вы пытаетесь... я даже не знаю, что вы пытаетесь.
Макс подошёл и сел рядом на пол. Как в прошлый раз.
— Эй, скрипочка. Посмотри на меня.
Она подняла глаза. В них стояли слёзы, которые она отчаянно пыталась сдержать.
— Ты чего? — растерялся Макс. — Из-за Карины?
— Из-за всего. Из-за того, что я ничего не понимаю. Я двенадцать лет училась играть, а сейчас чувствую себя первоклашкой, которая впервые взяла в руки скрипку. Вы говорите на другом языке, у вас другие правила, вы... вы живёте, а я существую.
Слёзы всё-таки потекли. Алиса отвернулась, пытаясь вытереть их незаметно, но Макс увидел.
— Ого, — тихо сказал он. — А ты, оказывается, настоящая.
— Что?
— Я думал, вы, академики, не плачете. Думал, у вас вместо слёз — жидкие ноты до-мажор.
Алиса невольно фыркнула сквозь слёзы.
— Глупость какая.
— Глупость, — согласился Макс. — Но я много глупостей думал. Про тебя. Про вас всех. А ты... ты другая.
Он помолчал, потом сказал:
— Знаешь, в чём твоя проблема, скрипочка? Ты пытаешься нас приручить. Как диких зверей. Дрессируешь. А мы не дрессируемся. Мы или сами приходим, или никак.
— И как мне быть?
— Перестань дрессировать. Начни... не знаю... дружить. Расскажи, почему ты это любишь. Почему для тебя это важно. Не как для музыканта, а как для человека.
Алиса посмотрела на него. Макс сидел на полу, лохматый, в своей вечной чёрной футболке, и смотрел на неё с такой серьёзностью, будто от её ответа зависела судьба мира.
— Дед, — сказала она тихо. — Это всё из-за деда.
— Какого деда?
— Моего. Маминого папы. Он был скрипачом. Играл в оркестре, солировал. А потом, когда я родилась, он подарил мне эту скрипку. Сказал: «Она будет ждать тебя, когда ты вырастешь».
— И ты выросла.
— И я выросла. Он умер, когда мне было десять. А перед смертью взял с меня обещание. Сказал: «Играй так, чтобы у людей сердце останавливалось. Не ради славы, не ради денег. Ради того, что внутри. Ради правды».
Макс молчал. Слушал.
— Я старалась, — голос Алисы дрогнул. — Правда старалась. Но мама... она хотела, чтобы я была лучшей. Чтобы я поступила, чтобы получила грант, чтобы стала знаменитой. И я перестала понимать, где её желания, а где мои. Я просто играю. Технично. Правильно. А дед просил, чтобы сердце останавливалось.