— А ты не пытайся быть в своей, — Макс затушил сигарету о скамейку и спрятал бычок в пустую пачку — Алиса заметила этот жест и удивилась: она думала, такие, как он, мусорят где попало. — Ты просто будь. Мы все там чужие. Руслан вообще первый раз в жизни в таком здании. Говорит, у него от паркета голова кружится.
— От паркета?
— Ага. Слишком скользко. Он привык по бетону ходить.
Алиса невольно улыбнулась. В этой фразе было столько абсурда, что она не могла не улыбнуться.
— Слушай, скрипочка, — Макс повернулся к ней. В темноте его лицо было почти не видно, только глаза блестели, отражая свет уличного фонаря. — А почему ты вообще согласилась? Ну, на этот проект? Ты же могла отказаться. Ты же у них там звезда, первая скрипка, всё такое.
Алиса задумалась. Она и сама задавала себе этот вопрос каждый день.
— Наверное, потому что испугалась, — сказала она наконец.
— Чего?
— Что если откажусь, то всю жизнь буду жалеть. Что просижу в своей скорлупе и никогда не узнаю, что там, снаружи.
Макс хмыкнул.
— И как тебе снаружи?
— Страшно, — честно призналась Алиса. — Но интересно.
Они помолчали. Где-то вдалеке сигналила машина, ветер шелестел пожухлой листвой, и пахло осенью — сыростью, дымом и уходящим теплом.
— А ты? — спросила Алиса. — Почему ты согласился? Ты же мог послать всех. Твоя группа, кажется, только этого и ждёт.
Макс долго молчал. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит.
— Из-за отца, — сказал он наконец. Голос был тихий, без привычной насмешки. — Он последнее время сам не свой. Работы не продаются, денег нет, а он всё рисует. Говорит, что искусство важнее. А я смотрю на него и вижу, как он тает. Деньги от конкурса... они бы помогли. Хотя бы на материалы, на краски.
Алиса смотрела на него и не верила своим ушам. Этот дерзкий парень, который строил из себя циника, говорил сейчас так просто и так уязвимо, что у неё сжалось сердце.
— Ты поэтому согласился? Ради отца?
— А ты ради чего? Ради матери? — парировал он, но без злости.
— Я... — Алиса запнулась. — Наверное, да. И ради деда. Чтобы он мной гордился. Там, где он сейчас.
— Ты веришь, что там что-то есть?
— Не знаю. Но мне хочется верить. А ты?
Макс усмехнулся.
— Я верю только в то, что могу пощупать. Вот гитара — верю. Струны — верю. А что там после... не знаю. Мать ушла — и не вернулась. Я тогда ещё маленький был, думал, она умерла. Оказалось — просто ушла. К другому. После этого как-то расхотелось верить в загробную жизнь.
— Прости, — тихо сказала Алиса. — Я не знала.
— Откуда тебе знать, — он пожал плечами. — Мы вообще друг о друге ничего не знаем.
— Это правда.
Они снова замолчали. Тишина была уютной, не напрягающей. Так бывает только с теми, кому не нужно всё время говорить, чтобы заполнить пустоту.
— А сыграй что-нибудь, — вдруг попросил Макс.
— Сейчас? Здесь?
— А почему нет? Люди вон играют на вокзалах, в переходах. А у нас тут тихо, красиво. Давай.
Алиса огляделась. Лицей за спиной тёмный, окна не горят. Улица пустая, только редкие прохожие спешат по своим делам. Фонарь светит мягко, жёлто.
— С ума сошёл, — сказала она, но почему-то уже доставала скрипку из футляра.
— Вот и хорошо, — улыбнулся Макс. — Со мной многие с ума сходят. Привыкай.
Она подняла скрипку, прижала подбородником к плечу. Струны холодили пальцы.
— Что играть?
— Что хочешь. Что внутри.
Алиса закрыла глаза. И заиграла.
Это была не Чакона. Не Бах, не Вивальди. Это была просто мелодия, которая родилась здесь и сейчас. Грустная, светлая, с нотками надежды. Она плыла над пустой улицей, поднималась к звёздам, падала обратно и снова взлетала.
Алиса не знала, сколько это длилось. Минуту, две, десять. Она просто играла то, что чувствовала: растерянность, интерес, странное тепло в груди, когда Макс смотрел на неё вот так — серьёзно, не мигая.
Когда она закончила, было тихо. Потом где-то вдали хлопнула дверь, и кто-то крикнул: «Браво!» — но это было далеко, может, даже не им.
Макс сидел не двигаясь.
— Ну, — сказала Алиса, чувствуя смущение. — Как тебе?
Он поднял на неё глаза. В них было что-то, от чего у Алисы перехватило дыхание.
— Ты знаешь, — сказал он тихо, — я думал, что умею слышать музыку. А оказывается, я просто слушал. Ты — другое дело.
— В смысле?
— Ты не играешь. Ты... дышишь звуком. Я никогда такого не слышал.
Алиса покраснела. Хорошо, что темно — не видно.
— Спасибо, — прошептала она.
— Это тебе спасибо, — Макс встал, поправил гитару за спиной. — Мне пора. Отец, наверное, уже волнуется.
— Да, конечно, — Алиса тоже встала, убирая скрипку.