Выбрать главу

Карина ловила его взгляд, её пальцы вели басовую линию ровно, как пулемётная очередь. Она была его ритм-секцией, его опорой, его «своей» в этом мире хаоса. Она смотрела на него с обожанием и собственнической гордостью.

Санёк ускорился. Гитарный соло-проигрыш Макса был похож на звук падающего самолёта — красивый, страшный и неконтролируемый.

В этом не было ни грамма школы. Ни грамма правил. Это был не музыкальный этюд, это был сухой, хриплый катарсис.

Макс открыл глаза на секунду и увидел лица пацанов из соседних дворов, что пришли поглазеть. Они не хлопали. Они просто смотрели, распахнув рты. Кто-то мотал головой в такт. Это было лучше всяких «браво». Это значило, что он зацепил их за живое. За то живое, что еще осталось в их прокуренных легких.

Финальный аккорд.

Макс рухнул на колени, гитара жалобно взвыла обратной связью и затихла. Тишина в цехе стояла звенящая, плотная, как вата.

А потом они заорали. Свист, топот, крики «Ворон! Ворон, жги!».

Карина подошла и, тяжело дыша, хлопнула его по плечу.

— Норм, — выдохнула она. — Сегодня злой как черт. Что случилось?

Макс сплюнул на пол, вытер пот со лба, размазывая по лицу дорожку грязи.

— Старое, — буркнул он, отстёгивая гитару.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Он слез с поддонов и вышел из круга света наружу, в темноту цеха. Там, у разбитого окна, он достал мятую пачку сигарет. Зажигалка никак не хотела работать на сквозняке.

Он закурил и уставился на огни большого города. Там, в центре, сейчас, наверное, спят эти... академисты. Детишки в галстучках, которые выводят гаммы под присмотром мамочек.

Макс усмехнулся. Ему было плевать на них. На их чистоту. На их правила. Его музыка была грязной, потому что мир был грязным. А тот, кто пытается сделать вид, что это не так, просто врёт. Себе и другим.

Он докурил, щелчком отправил бычок в разбитое окно и пошёл назад, к свету, к шуму, к своим. К тем, кто не боится звучать неидеально.

В этот момент, за десять километров друг от друга, скрипачка и гитарист смотрели на одно и то же небо. Она — из окна идеального лицея, он — из пролома стены заброшенного завода.

Оба молчали.

Их разделяла осень, расстояние и целая вселенная под названием «музыка». Но в эту секунду, впервые в жизни, у них было кое-что общее.

Тишина после того, как отзвучала последняя нота. И пустота, которую нужно чем-то заполнить.

Глава 2. Симфония абсурда

Понедельник начался с запаха полироли для паркета.

Алиса вошла в вестибюль лицея «Гармония» за пятнадцать минут до первого звонка, как всегда. Мраморные полы сияли, портрет Чайковского привычно хмурился, а в воздухе висела та особая, стерильная тишина, которая бывает только в местах, где царят дисциплина и традиции.

— Воронцова! — голос вахтерши тёти Зины разрезал тишину, как фальшивая нота. — Тебя к директору. Срочно.

Алиса замерла. К директору? Просто так, без вызова через старосту? Сердце неприятно кольнуло. Мать всегда говорила: «Если директор вызывает без предупреждения — либо ты гений, либо ты идиотка». В свои семнадцать Алиса твёрдо знала, что гениев не вызывают к восьми утра в понедельник.

— А... зачем? — голос предательски дрогнул.

Тетя Зина пожала плечами, отчего её форменный халат угрожающе затрещал по швам.

— Не знаю, милая. Там уже этот... Волков из пятьдесят восьмой школы. Весь в коже, как ёж. Сидят, ждут. Чай пьют.

Алиса моргнула. Волков? Из пятьдесят восьмой? Она знала эту школу только по слухам. Там учились те, кого мать называла «потерянным поколением» — будущие дворники и неудачники. Её лицей «Гармония» и пятьдесят восьмая находились по разные стороны невидимой, но очень прочной границы, которую никто никогда не пересекал.

Она поднялась на второй этаж. Дубовая дверь кабинета директора была приоткрыта. Оттуда доносился голос Марины Сергеевны — низкий, уверенный, привыкший повелевать.

— ...поймите, Виктор Львович, это уникальный шанс для обеих сторон. Я не вижу причин для отказа.

— Я вижу, — ответил ей другой голос. Мужской, грубоватый, с хрипотцой. — Мой сын — не подопытный кролик для ваших экспериментов.

Алиса неслышно подошла ближе и заглянула в щель.

За длинным столом для совещаний сидела Марина Сергеевна — идеальный пучок, идеальный пиджак, идеальная улыбка, приклеенная к лицу, как этикетка на дорогой фарфор. Напротив неё развалился мужчина в потёртой кожаной куртке, с небрежной щетиной и усталыми, но очень живыми глазами художника, который видел слишком много оттенков серого.