— А ты, — она ткнула пальцем в его сторону, и палец предательски дрожал, — ты вообще молчи! Ты хоть знаешь, кто такой Паганини? Ты хоть одну гамму в жизни сыграл, или у тебя только три аккорда в голове?
В кабинете повисла мёртвая тишина.
Виктор Волков с интересом уставился на Алису. Марина Сергеевна медленно поднимала бровь, не веря своим ушам. А Макс... Макс вдруг улыбнулся.
Широко, открыто, совершенно неожиданно.
— Ого, — сказал он, — а принцесса-то с характером. — Он сделал шаг к ней. Ближе, чем следовало. — Слушай, девочка-скрипочка. Я понятия не имею, кто такой этот твой Паганини. Но я знаю, как заставить зал орать так, что у них уши кровоточат от счастья. Ты умеешь так?
Алиса смотрела в его глаза. Близко. Слишком близко. В них плясали бесенята, и пахло от него табаком, краской и улицей.
— Я не заставляю залы орать, — тихо сказала она. — Я заставляю их слушать.
Макс моргнул. Что-то в её ответе зацепило его. Он отступил на шаг.
— Ладно, — сказал он отцу. — Я в деле.
— Что? — хором спросили Алиса и Виктор.
— А что? — Макс пожал плечами, возвращаясь в образ циничного бездельника. — Мне интересно, как далеко эта принцесса вылетит из своей башни из слоновой кости, когда мы начнём репетировать. Это будет забавно.
— Максимилиан! — рявкнул отец.
— Это не забавно, это мой будущий год! — воскликнула Алиса.
— Десять часов, завтра, малый репетиционный зал, — Марина Сергеевна поставила точку в споре тоном, не терпящим возражений. — Приводите свою группу, Максимилиан. Всех. Алиса, подготовь программу. Хотя бы первый номер. Что-нибудь... консервативное.
Она посмотрела на них двоих — стоящих друг напротив друга, как два заряженных ружья.
— Вы будете лучшими, — сказала она с той особенной, директорской уверенностью, за которой пряталось сомнение. — Или уничтожите друг друга. В любом случае, скучно не будет.
Виктор Волков рассмеялся. Громко, раскатисто, на весь кабинет.
— Пойдём, сын, — он хлопнул Макса по плечу. — Ты хотел настоящего искусства? Кажется, ты его нашёл.
Макс направился к двери. Проходя мимо Алисы, он задержался на секунду.
— Эй, скрипочка, — шепнул он, — я играю не по нотам. Предупреждаю сразу. И мне плевать, если твой Паганини перевернётся в гробу.
Он вышел.
Алиса осталась стоять посреди кабинета, сжимая ремешок футляра со скрипкой так, что побелели костяшки. В голове билась одна-единственная мысль, которую мать вбивала в неё с детства: «Правила созданы, чтобы их соблюдать. Хаос — это провал».
Завтра в десять утра хаос постучится в её дверь.
И у него будут наглые глаза, грязные руки и полное отсутствие совести.
Выйдя из лицея, Макс закурил, не обращая внимания на табличку «Курение запрещено».
— Ну и зачем ты согласился? — спросил отец, садясь на лавочку. — Ты же ненавидишь всё это.
Макс выпустил дым в хмурое сентябрьское небо.
— Ты видел её глаза? — спросил он вдруг серьёзно. — Когда она говорила про то, как заставить зал слушать? У неё там... — он постучал себя по груди, — там не пусто. А она думает, что пусто.
Виктор посмотрел на сына с удивлением.
— С каких пор ты разбираешься в классических скрипачках?
— Я не разбираюсь, — Макс щелчком отправил сигарету в урну (попал, хоть и не глядя). — Просто она мне вчера приснилась.
— Что?
— Да шучу я, батя. Расслабься. — Макс усмехнулся и пошёл вперёд, засунув руки в карманы. — Просто хочется посмотреть, как эта фарфоровая статуэтка треснет.
Но в глубине души он знал: треснуть может не только статуэтка. И почему-то эта мысль не пугала его. Она будоражила.
Как самый грязный, самый запретный, самый живой аккорд в его жизни.
Глава 3. Два одиночества в клетке
Утро следующего дня встретило Алису серым, тягучим туманом, который застилал окна лицея и, кажется, проник прямо в душу.
Она пришла за сорок минут до назначенного времени. Мать всегда учила: «Лучше ждать, чем заставлять ждать себя». Алиса сидела в пустом коридоре у малого репетиционного зала, перебирала струны и мысленно прокручивала список произведений, которые могла бы предложить. Бах. Вивальди. Чайковский. Всё казалось неправильным. Слишком правильным.
Ровно в 9:55 коридор наполнился звуками, которых стены «Гармонии» не слышали никогда.
Грохот. Топот. Чей-то смех, слишком громкий. Лязг металла — кажется, у кого-то отстегнулась пряжка на тяжёлых ботинках. И запах. Запах улицы, сигарет и дешёвого кофе вплыл в стерильную тишину лицея, как скандал.
— Офигеть, тут даже воздух пахнет деньгами, — раздался девичий голос.
— Карина, не ной. Мы здесь по делу, — это был Макс. Его голос Алиса узнала бы теперь из тысячи — в нём всегда звучала лёгкая насмешка, даже когда он просто здоровался.