— А ты привык? — тихо спросила Алиса.
Макс поднял голову.
— К чему?
— К тому, чтобы объяснять. Учить. Терпеть.
Он усмехнулся, но как-то криво.
— Я вообще ничего не терплю, скрипочка. Я просто хочу, чтобы получилось. Не знаю почему. Просто хочу.
Алиса опустилась на стул. Скрипка тяжело легла на колени. Пальцы дрожали.
— Я не умею так, как ты, — сказала она тихо. — Я не умею из себя вытаскивать... это. Мать говорит, эмоции — враг чистоты. Что музыкант должен быть инструментом, а не крикуном.
— Твоя мать дура, — спокойно сказал Макс.
Алиса вскинулась.
— Не смей!
— Смею, — он подошёл ближе. — Смею, потому что вижу, как ты играешь. Ты не инструмент, ты живая. Ты просто боишься себе в этом признаться. Скажи, — он присел на корточки напротив неё, заглядывая в глаза, — когда ты последний раз играла для себя? Не для конкурса, не для матери, не для оценок. Для себя. Чтобы просто слышать музыку и кайфовать?
Алиса открыла рот и закрыла.
Она не помнила.
Правда, не помнила. Казалось, что всегда — для кого-то. Для мамы, которая сидела в первом ряду и кивала в такт. Для жюри, которое ставило баллы. Для деда, который умер, когда ей было десять, и оставил ей эту скрипку — как напоминание, что она должна быть лучшей.
— Вот, — тихо сказал Макс. — Я так и думал.
Он встал, подошёл к окну. Солнце уже совсем выбралось из-за туч и заливало зал золотом.
— Давай договоримся, скрипочка. На этой репетиции мы всё равно ничего не сыграем. Слишком разные. Но, может, хотя бы попробуем понять друг друга? Без музыки. Просто... поговорим. О чём хочешь. О Бахах твоих. О холере. О том, почему ты здесь, а не где-нибудь, где не надо дышать этим... стерильным воздухом.
Алиса смотрела на его спину. На лохматый затылок. На джинсовку, висящую на спинке стула. На дырявый носок, который снова было видно.
И вдруг, сама от себя не ожидая, она спросила:
— А ты? Почему ты здесь?
Макс обернулся.
— В смысле?
— Ты мог бы послать всё. Директора, конкурс, меня. Твои друзья, кажется, только этого и ждут. Но ты остался. Почему?
Он долго молчал. Так долго, что Алиса уже решила — не ответит. Но потом он сел на подоконник, достал пачку сигарет, повертел в руках и убрал обратно.
— Потому что ты мне приснилась.
— Что?
— В ту ночь, когда мы встретились в кабинете. Точнее, после. Я не спал, смотрел в потолок, а потом задремал. И ты пришла. Играла на своей скрипке, а вокруг был пожар. Всё горело, а ты играла. И не боялась.
Алиса смотрела на него, не веря своим ушам.
— Это... это просто сон.
— Сны просто так не снятся, — Макс усмехнулся. — Особенно такие. Во сне ты была другой. Не зажатой. Не правильной. Ты была живой. И я подумал: может, она и здесь такая, просто прячет? Может, я смогу это увидеть?
Алиса молчала. Внутри всё переворачивалось.
— Ты странный, — наконец сказала она.
— Знаю.
— И наглый.
— Тоже знаю.
— И у тебя дырявые носки.
Макс посмотрел на свои ноги и расхохотался. Громко, искренне, как ребёнок.
— Чёрт, — сказал он, — а я и забыл. Ну да, дырявые. Мать нет, чтобы новые купить, а отец такие вещи не замечает. Живём как можем.
В его голосе не было жалости к себе. Просто констатация факта.
Алиса вдруг поняла, что улыбается.
— У меня мама есть, — сказала она. — Она замечает всё. Как я сижу, как дышу, как стою. Иногда мне кажется, что она замечает слишком много.
— Завидуешь?
— Чему?
— Тому, что у меня дырявые носки и никто не пилит.
Алиса задумалась.
— Наверное. Иногда хочется, чтобы оставили в покое. Чтобы просто... быть.
— Так будь, — просто сказал Макс. — Кто тебе мешает?
— Ты не понимаешь. Мать... она для меня столько сделала. Столько вложила. Я не могу просто взять и...
— Предать её ожидания? — закончил за неё Макс. — Знаешь, скрипочка, у меня тоже есть отец. Он художник. Он никогда не заставлял меня ничего делать. Ни разу в жизни. И знаешь, что я понял?
— Что?
— Что свобода — это тоже клетка. Просто с другими прутьями. Потому что, когда ты свободен, ты сам отвечаешь за то, что с тобой происходит. Не на кого свалить. И это страшнее, чем когда за тебя всё решают.
Они смотрели друг на друга через залитый солнцем зал, и между ними впервые не было войны. Было что-то другое. Что-то, чему Алиса не знала названия.
— Ладно, — Макс спрыгнул с подоконника. — Сегодня мы всё равно ничего не сыграем. Но завтра... завтра я приду без своих. И без гитары. И ты просто сыграешь для меня. То, что хочешь. Без нот. Договорились?
Алиса кивнула, хотя внутри всё дрожало.
— Попробую.
— Не пробуй, — Макс надел джинсовку, закинул гитару на плечо. — Просто играй. Как дышишь. Как живёшь. Как будто никто не слышит.