Он испытал облегчение при мысли, что их поездка приближается к концу. И действительно, через минуту-другую Норленд уже стучал по крыше кареты, приказывая кучеру остановиться.
— Ну, друг мой, — объявил он, оборачиваясь к Александру, — вот и Кларкенуэллский выгон. Надеюсь вскоре вас вновь увидеть в месте кромешного мрака, оно же путеводная звезда для всех нас, проклятых душ.
Черное настроение Норленда еще не рассеялось. Александр взглянул на него с новой тревогой. Не подразумевает ли он дом де Монпелье? Казалось, бывший священник говорил об Аде.
Александр начал с трудом выбираться из дверцы, и, видимо, смятение отразилось на его лице, так как, едва он захлопнул ее за собой, Норленд, утирая следы коньяка с губ, внезапно ухмыльнулся ему из открытого окошка и сказал:
— Разумеется, я имею в виду небесный чертог мадам де Монпелье. А говорю я о нем подобным образом, потому что от города до него так далеко. Судя по восхищению, с каким они отзывались о ваших талантах, я очень скоро увижу вас там. Пока же прощайте. Для меня настало время удалиться «от варварских дисгармоничных звуков, от Бахуса со присными его».
Норленд вновь стал самим собой, с широкой улыбкой подняв ладонь в прощальном жесте.
Александр, стоя на обочине, тоже поднял ладонь и следил, как карета медленно отъезжает. Грязь, облепившая ее большие колеса, обсыпала его плащ, но он даже не заметил этого.
— Товарищество Тициуса, — бормотал он про себя. — Товарищество Тициуса.
Да, час был поздний. На выгоне ни души, в караульне тишина, в колодках позорного столба — никого. В воздухе висел тяжелый солодовый запах пивоварни. В окнах маленьких домов — ни огонька. Все светильники внутри погашены, как и звезды.
Стоя там, Александр слышал далекое громыхание неблагоуханной повозки золотарей, направляющейся по Тернмилл-стрит собирать ночной груз экскрементов. Кто бы захотел, чтобы свет дня озарял такую работу? И, подумал он, в этом кишащем людьми городе многие тоже предпочитают темноту. Ему пришли на ум скудно освещенные комнаты верхнего этажа трактира «Лебедь» на Вир-стрит, место тайных встреч за запертыми дверями. Он вспомнил, как несколько человек были побиты камнями у Чипсайдского позорного столба за их причастность к скандалу Вир-стрит. Лондонская чернь добралась до них прежде, чем констебли успели их защитить. Впрочем, констебли, пожалуй, особенно и не старались защищать людей в колодках у позорного столба.
Если бы не Джонатан, среди них был бы и Александр. Джонатан сказал ему, что этим людям еще повезло, что их не повесили.
Больше всего Александра ужасала жестокая публичность подобной смерти. Ему довелось один раз увидеть повешенье. И он навсегда запомнил, как жертва перебирала ногами в пустом воздухе. Толпа завывала от хохота, глядя на потешные корчи умирающего, и одобрительно ревела, пока он вытанцовывал свой путь к смерти. Александр поспешил уйти, пока это еще продолжалось.
Теперь он в смятении духа быстро миновал Иерусалимский проход, затем безмолвную «Голову быка» и свернул в небольшой двор за церковью Святого Иоанна. Там ему пришлось повозиться с ключами от своих комнат, потому что после норлендовского коньяка пальцы не очень его слушались, но дверь наконец открылась. Он быстро поднялся по лестнице, стараясь ступать как можно тише, чтобы не пробудить Ханну от ее богобоязненного сна.
Дэниэль, конечно, спал. Он забрался в постель Александра, чтобы согреться, и раскинулся под ветхим одеялом, подложив руку под щеку, как ребенок. Губы у него полураскрылись, дыхание было легким и спокойным.
Александр разделся как мог тише, натянул холодную полотняную ночную рубашку на свою белую мягкую плоть, а затем осторожно лег в постель и нежно взял юношу в объятия, уверяя себя, что не собирается его будить. Но когда Дэниэль сонно открыл глаза и улыбнулся ему из дремы, Александр не сумел бы выразить словами свою радость.
От красоты Дэниэля у Александра в подобные минуты замирало сердце: она была подарком, счастьем, почти непереносимым. Однако Александр невольно вспомнил бывшего священника Мэтью Норленда, чье лицо свидетельствовало о жизни, полной невоздержанностей того или иного рода. И это тоже тайный грех Норленда? Не потому ли он смотрел на Александра так многозначительно, будто распознал его запретную любовь?
Эта мысль затемнила желание Александра, его остроту. И его душевный мир на время исчез, потому что, лежа в темноте с любимым в своих объятиях, когда церковные часы отбили два за его окном, он вспомнил своего брата Джонатана, и его тело пронизала холодная дрожь.
Дэниэль, вновь затерявшийся в своих снах, вскрикнул на языке, которого Александр не понял.