Александр похолодел. И медленно повернулся лицом к своему мучителю.
— Вы говорите, он видел, как ее насиловали тюремщики?
— Насиловали? — Мэтью Норленд грубо хохотнул. — Ну, нет. Гай и Ротье любят делать вид, будто произошло изнасилование. Но судя по тому, что я о ней слышал, что я знал о ней, она с охотой предлагала себя тюремщикам и всеми способами, какие только можно измыслить. Ведь в ту ночь на улицах Парижа бушевали убийцы, вытаскивали всех узников и узниц из их темниц. Она знала, что очень скоро они доберутся и до Сальпетриер, так почему бы не пропитать свое тело наслаждением за последние немногие часы до наступления тьмы? Перед лицом смерти человеческий дух ослабевает. Гай видел все это своими глазами там, в Сальпетриер, и это свело его с ума. Теперь бедняга Гай ищет более возвышенное утешение в поисках своей утраченной звезды.
«И в объятиях собственной сестры!» — ошеломленно подумал Александр.
— Но даже наблюдение за звездами стало для Гая новой агонией, — продолжал Норленд, тыча Александра в грудь толстым пальцем, — так как поиски пропавшей планеты ввергают его в безумие. Ему следовало бы ужиться со слабостью, присущей людям, подобно всем нам. Ротье облегчает собственную боль опием, а я, ну, я с помощью коньяка, вина и горькой правдой поэзии. «О, демонская ярость, плач меланхолии, безумье, порожденное луной», — как сказал бы суровый Мильтон… Нас всех одолевают наши грехи, не так ли, друг Уилмот?
Его серые глаза многозначительно сверлили Александра. Александр резко отвернулся, его сердце стучало, и ему представился Дэниэль, дожидающийся его в спальне в Кларкенуэлле. Только в его воображении лицо Дэниэля внезапно превратилось в лицо Гая. О Господи, это место накладывает на него злые чары! Он оперся дрожащей рукой на балюстраду и страдальчески пробормотал:
— Я должен уйти. Может быть, доктор пришлет мне бумаги с рассыльным через день-другой. До дома я доберусь сам.
Но прежде чем он успел сбежать, послышались шаги. К ним по коридору шел Ротье с пачкой листов в руке. Он поглядел на Александра, затем пронзительно на Норленда, но тот лишь ухмыльнулся и сказал:
— Мосье Мышонок вас заждался, Ротье.
Ротье сказал сухо:
— Оставьте нас. Наше дело сугубо между нами.
Бывший священник, казалось, остался равнодушен к тому, что Ротье попросту его прогонял.
— Как угодно, — ответил он, пожал плечами и начал неторопливо спускаться по лестнице.
Ротье выждал, чтобы он ушел, и опять повернулся к Александру.
— Прошу прощения, что задержал вас. Вот выкладки Гая. Как вы полагаете, сколько времени вам понадобится, чтобы разобраться в них?
Александр, все еще не прийдя в себя, перебирал лист за листом, плотно покрытые цифрами.
— Тут потребуется большая работа. Месяц. Может быть, дольше…
Суровое лицо Ротье вытянулось.
— Так долго?
— Я погляжу, — сказал Александр, поднимая голову от листов. — У меня есть несколько других обязательств… Я должен зарабатывать себе на жизнь.
— Извините мою оплошность! — воскликнул Ротье. — Мне следовало бы объяснить раньше. Мы нанимаем вас для этой работы и заплатим в соответствии с вашими талантами.
Александр снова расстроился.
— Я не думал о деньгах.
— Пожалуйста, не спорьте. Все будет устроено надлежащим образом. Вы ничего не забыли? Ральф ждет вас с каретой у крыльца.
Его глаза, думал Александр, глаза Ротье в чем-то изменились: стали темнее, непрозрачнее. «Наш доктор Ротье дурманит себя опием, как и очень многие его коллеги…» Опий или что-то еще? Не лгал ли Норленд? Не лгал ли бывший священник с начала и до конца, набивая перегруженный разум Александра одной грубой ложью за другой, и теперь они бурлят, подобно бреду сумасшедшего в его закружившемся мозгу?
Александр, пошатываясь, повернулся, чтобы уйти, но Ротье потрогал его за плечо и сказал:
— Еще одно. Норленд не всегда придерживается правды. Помните это.
— Он сказал мне, что прежде был священником. Это хотя бы правда?
— Да. — Ротье заколебался, словно взвешивая, что еще добавить. — Было время, когда в Париже убивали священников, как убивали ученых. Норленд был брошен в тюрьму. Он отрекся от своей веры, чтобы спасти себе жизнь.
Александр сказал негромко:
— Не уверен, что я был бы более мужественным.
— Как и я, — сказал Ротье.
Они обменялись почти торжественным рукопожатием, и Александр вышел, крепко сжимая под мышкой листы.