— Здравствуй, Витя.
И потом ещё добавила зачем-то, как будто ему было не всё равно:
— Меня зовут Саша.
Рука провисела в воздухе несколько секунд, а потом он пихнул в неё помятый альбом.
— Почему ты меня так рисуешь? — спросил.
Сашка сжала альбом и опустила руку, взгляд тоже опустила, а Витя всё продолжал на неё смотреть так, что сводило горло. Вот бы ей сейчас только не расплакаться.
— Так я тебя вижу. Таким, какой ты есть.
— Ты не знаешь меня.
Сашке хотелось сказать, что она знает про музыку, но она побоялась сделать ему больно. Попыталась уйти, но Витя преградил ей дорогу, и теперь получилось, что они стояли достаточно близко друг у другу. У Сашки закружилась голова, а в мыслях только и было что: люблю тебя, люблю, люблю, люблю...
— Иногда достаточно посмотреть в глаза, — кое-как выговорила она и предприняла попытку обойти его, но он снова повторил манёвр, оказавшись ближе ещё на один шаг.
— Что не так с моими глазами?
— Они грустные. Можно я пройду?
— Нет. Не нужно больше рисовать это.
— Хорошо, я отдам тебе все рисунки.
— Они мне не нужны.
Он отступил в сторону, и Сашка, замерев на мгновение от того, как больно он сказал это, смогла уйти. В пути она всё-таки расплакалась, как дура.
Дома нашла и повыдирала из альбомов все рисунки, что успела нарисовать за эти дни. Не нужно и не нужно, подумаешь, так будет даже лучше (не будет). Стопка собралась приличная, и Сашка несколько дней таскалась с ней в школу, потому что Витя всё время был в своей компании.
Она честно пыталась не рисовать — дольше делала уроки, читала даже географию, а ещё взяла в библиотеке «Тихий Дон», который задали по литературе, только закончилось всё тем, что она рисовала Григория Мелехова, а получился Витя с усами. Этот рисунок она выбросила.
В итоге Сашка решила осторожно пойти следом за всей компанией и дождаться, пока Витя останется один, но на выходе из школы он сказал остальным, что забыл телефон в классе, и задержался в холле.
— Я тебя вижу, Клюева, — сообщил он и повернулся к лестнице, где она пряталась.
Сашка вздрогнула и съехала со ступеньки от неожиданности, чувство было такое, будто кто-то треснул её по голове: всё пошло кругами. Она спустилась, скользя рукой по перилам, и подошла к нему. Снова не смогла сдержать это «Здравствуй, Витя», но руку, помучившись, не протянула и сама себе под нос прошептала ответ:
— Здравствуй, Саша.
А Витя всё продолжал молча на неё смотреть своими серыми глазами, ожидая объяснений. Она наконец достала из сумки стопку листов и протянула ему.
— Я обещала отдать тебе рисунки.
— А я сказал, что они мне не нужны.
— Тогда возьми их и выброси.
Он так и сделал: взял и пихнул в урну прямо тут, а потом просто пошёл на улицу. Сашка осталась стоять, глядя ему вслед.
Конечно, Сашка понимала, что это дурацкая идея, но когда она увидела на учительском столе в кабинете истории журнал 11-го «А» — то всё-таки влезла и прочитала Витин адрес, а потом пошла и посмотрела. Он жил в двухэтажном частном доме на Севастопольской. Сашка эту улицу знала наизусть, потому что она была широкая и тихая, тянулась почти через весь Азов, и по ней вечерами хорошо туда-сюда гулялось. А Витин дом был самым красивым на всей улице, и перед ним рос клён с бордовыми листьями.
Постояв немного, Сашка всё-таки достала из сумки свежий рисунок и прилепила его на забор медицинским пластырем, потому что скотча у неё не было. Она сделала то же самое на следующий день, и на следующий после следующего, а на четвёртый раз повесила рисунок на клён, потому что он был самым смелым: она нарисовала Витю, играющим на пианино. Все листы исчезали, и Сашка переживала, что их срывал не Витя. Ещё переживала, что ему от этого может быть больно. Но она решила, что лучше будет продолжать рисовать его и отдавать все рисунки, даже если он их тоже станет выбрасывать. Сашке очень хотелось, чтобы Витя больше не чувствовал себя одиноким, пусть он этого не покажет хоть совсем никогда. Она, как ни глупо, не чувствовала себя одинокой теперь, когда любила Витю.