Он подошёл к ней сзади, когда она сидела на лестнице после уроков, остановился, едва не уткнувшись носками кед ей в спину, и сказал:
— Ты дура, Клюева?
Сашка уронила ручку, и та докатилась до самого конца пролёта, где на неё тут же кто-то наступил. Витя стоял на верхней ступеньке, всё такой же лохматый и серьёзный, а Сашка оказалась на две ступеньки ниже и смотрела на него снизу вверх.
— Здравствуй… — начала опять, но он её оборвал.
— Хватит уже. Я сказал тебе меня не рисовать, а ты теперь ещё и домой ко мне это всё таскаешь?
— Я не могу перестать рисовать, но я могу отдавать тебе рисунки, если ты боишься, что их кто-то увидит.
— Да не нужны мне твои рисунки, господи, просто, пожалуйста, рисуй кого-нибудь ещё.
Он сказал это так странно, почти с мольбой в голосе, что у Сашки всё расплылось перед глазами, и она не могла больше на него смотреть. Опустила глаза и сказала совсем уж тихо:
— Тебе от моих рисунков больно, потому что они правдивые? Мне от этого тоже больно. От того, что ты всегда одинокий и грустный и не улыбаешься даже с друзьями, потому что они не настоящие друзья. И от того, что никто не знает, как сильно и красиво ты играешь и как много внутри тебя этой музыки. И от того, что ты даже не представляешь, насколько важен. Я, может быть, не тебя рисую, Витя, а свою боль, и мне от этого становится легче. Не запрещай мне рисовать, пожалуйста...
На минуту между ними установилась тишина, Витя смотрел на Сашку, а она — на его белые кеды. Он так ничего и не сказал, просто обошёл её и спустился по лестнице, а она ещё долго не могла пошевелиться, и только когда осознала, что призналась Вите в любви, начала задыхаться.
На глаза Лимону Сашка попалась случайно, и он к ней прицепился из-за того, что она тогда от него удрала. Поймал в холле и вместе со своими друзьями не давал ей прохода, говорил всякую чушь и смеялся. Сашка раньше это терпела молча, а сегодня вдруг расплакалась, наверное, из-за того, что мелькала за спиной у долговязого Лимона Витина макушка. Пришлось потом долго держать лицо под краном и сидеть в туалете на подоконнике, чтобы не заходить на урок с красными глазами.
И потом, когда Лиховский задерживался на учительской планёрке, а в классе творился бедлам, Сашка не рисовала в альбоме, как обычно, а бестолково смотрела в окно, потому что было ей плохо и снова хотелось плакать. Она даже собралась после уроков пойти сразу домой, но на первом этаже услышала чей-то вопль:
— Пацаны, там Лимон мочит Есина во дворе!
Сашка сперва так растерялась, что застыла на месте, будто не могла понять смысла слов, а когда наконец выбежала во двор, увидела, как Витю ударом свалили на асфальт. От страха она перестала соображать и, казалось, дышать, полезла в толпу, распихивая всех в сторону, а дальше — прямо в драку и, ничего от слёз не видя, как-то умудрилась вытащить Витю за руку. Он спотыкался и сплёвывал кровь, когда она тянула его со школьного двора, вслед что-то кричали, она не слышала. А когда Витя сказал «отпусти», услышала, и он повалился на траву за тем белым кустом, за которым она сама не так давно пряталась.
Сашка села рядом и только сейчас поняла, что она на самом деле дышит так часто, будто начинается паника, и крепко впилась пальцами в траву. Руки у неё были в Витиной крови, и это привело её в чувства. У него были сбиты костяшки пальцев и от падения на асфальт — ладони, текла кровь из носа. Он сидел у забора, расставив согнутые ноги, и сплёвывал вязкую бордовую жижу.
— Всё-таки ты дура, Клюева, — сказал. — И чего только я из-за тебя…
— Из-за меня?…
— Ты зачем в драку полезла? Мало тебе было утром?
— Спасти тебя.
— Я же тебя утром не спас.
У Сашки так стучало сердце, что дрожал выбившийся из-под свитера нательный крестик.
— Это не значит, что я должна была поступить так же в ответ, — пробормотала она.