— Ой, у меня отцу почти каждый месяц в пайке дают, иногда и два раза в месяц. И там много чего ещё есть. И из Астрахани он много всего привозит. Вы когда-нибудь ели копчёного осетра или чёрную икру ложками? — сказано это было Храбровой так, что остальным должно было стать стыдно, что у них нет таких глав семейства и таких возможностей.
— Наташа, не у всех отцы ходят старшими помощниками на теплоходах. Моему бате в наборах такой колбасы не дают, про икру тихо-тихо молчу, а у мамули вообще никаких наборов не бывает. Только перед Новым годом. Так что тебе просто повезло с отцом, а другим так не повезло, — я замолчал, и вновь чертыхнулся про себя, глядя на Серегу с Иринкой, которые оба покраснели и отвели взгляд.
У них то отцов вообще нет.
— Но у вас в гостях, Ведмедь, мы часто такую колбасу ели, — Наталья всё никак не могла угомониться.
— Наталиʹ, нашей семье повезло, что у нас есть хорошая знакомая тётя Валя Ломова, которая работает на мясокомбинате. Вот она нас и балует различными деликатесами…
— Да, ладно вы со своей колбасой. Нашли о чём говорить, — Самаев возмущенно фыркнул. — Ты мне лучше, Миха, скажи, ты в этом сезоне прыгать будешь или как?
— Нет, Серега, в этом сезоне я прыгать не буду. И, вернее всего, прыгать вообще не буду больше, — я тяжело вздохнул — выдохнул, изображая сильное огорчение.
Все удивлённо уставились на меня с широко открытыми глазами.
— А почему? — прервал молчание Самаев.
— Ладно, всё равно скоро узнаете. Сухарик уже ребятам с моего двора разболтал и дальше растрезвонит. Когда я болел в этот раз, у меня температура поднялась почти под сорок один градус. Из-за того, что в округе все телефонные автоматы, даже в Нагорном были сломаны, отец не смог вызвать скорую помощь, и я перенёс клиническую смерть. По словам родителей я не дышал, и у меня не билось сердце больше трёх минут, пока батя делал мне искусственное дыхание на полу. Он смог запустить мне сердце, и я выжил, только вот возникли после этого некоторые проблемы, — я посмотрел на ребят, которые затаив дыхание слушали мой рассказ.
— Одной из проблем стало то, что у меня появился страх высоты. Когда я подхожу к окну в своей квартире на девятом этаже, у меня начинается что-то похожее на головокружение. Мне кажется, что я как бы проваливаюсь вниз и начинаю хвататься за подоконник, стены, чтобы не упасть…
— Не хрена себе, — прервал меня Самаев. — Вот, это да! А родители знают?
— И родители, и Владислав Казимирович. Он отцу и сказал, что мне нельзя прыгать в таком состоянии. Очень надеется, что это у меня пройдёт, и я смогу вновь прыгать с трамплина. Но пока это не прошло…
— Да, Миха, не повезло тебе, — вновь перебил меня Самаев. — Мой тренер говорил, что, когда перейдем на тридцатку, ты всех перепрыгивать будешь. Ты и на двадцатке дальше всех улетал, только тебе высоты не хватало при этом на нормальное приземление, из-за чего ты и падал часто…
— А какие другие проблемы? — перебила уже Серёгу Храброва, не скрывая своего любопытства.
Я усмехнулся и, оглядев ребят, попросил:
— Только об этом особо не распространяйтесь. Ещё одна большая проблема заключается в том, что я забыл, что со мной было ближайшие год и больше. Как мне объяснил один врач из-за кислородного голодания во время клинической смерти отмирает большое количество клеток головного мозга вместе с информацией, которая в них хранится. Это если на простом и доступном языке, как я понял. Я, Серега, представляешь, даже не помнил, что встречался с Гарием Напалковым. И про подписанную им фотографию. Пока родители не рассказали. Не помню, прыгал ли я с тридцатки, или нет. Не помню, как зовут твоего тренера, не помню в каких соревнованиях участвовал в этом и прошлом сезоне.
По мере того, как я перечислял, что я не помню, глаза у ребят расширялись всё больше и больше.
— Я не помню, три четверти учеников в школе. Учителей не помнил почти половину. Сейчас многих не вспомнил, а запомнил по-новому. Что-то всплывает в памяти, а что-то просто воспринимаю вновь и заполняю лагуны пустоты в своей голове. Вот такие дела, — я замолчал.
И в этот момент прозвенел первый звонок, приглашающий в кинозал.
— И как ты с этим живёшь? — с жалостью в голосе спросила Паромова.
— Да, нормально. Что-то вспоминаю, что-то вновь запоминаю. Откуда-то тяга к истории и краеведению появилась. Вместо института Лесгафта, хочу на истфак в Ленинградский университет поступать. Готовить откуда-то научился…
— Вовка и Лёшка рассказывали про твой «ленивый» гуляш. Говорят очень вкусно и есть можно с любым гарниром, — вновь перебил меня Самаев.
В этот момент прозвенел второй звонок.