Лиза зааплодировала, за ней захлопали в ладоши все, находящиеся в зале. По окончании аплодисментов Пусторукова спустилась в зал, оставив Панина на сцене одного. Тот сначала сел за стол, постучал по микрофону, потом встал и подошел к краю сцены.
— Я лучше так. Не приучен говорить через микрофон. И вообще не любитель говорить, особенно рассказывать про войну. Но первого мая на демонстрации Миша Рудаков, который пригласил меня на эту встречу, сказал, что оставшиеся в живых фронтовики должны рассказывать вам правду о войне, чтобы эту правду вы смогли донести до своих детей и внуков. И я понял, что был неправ, отказываясь от встреч со школьниками. Вы должны знать правду о войне и не только ту, которую показывают в художественных фильмах. Поэтому я здесь.
Панин потер пальцами свой шрам над левой бровью.
— Когда началась война, мне ещё не исполнилось восемнадцать лет, тем не менее, я уже 23 июня пошёл в военкомат, чтобы уйти добровольцем на фронт. Но мне было отказано. Эх и бесился я тогда. Мой старший брат будет немецких гадов бить, а я в тылу сидеть. Пришлось сидеть, ну как сидеть, на заводе работал по двенадцать часов под лозунгом «Всё для фронта! Всё для Победы!». Призвали меня в ноябре 1942 года, и я попал в 389-й запасной, учебный, стрелковый полк под командованием майора Гуляшова Павла Павловича, где два месяца проходил обучение. И я, и, думаю, многие мои однополчане потом не раз мысленно говорили спасибо Пал Палычу, за то, что он эти два месяца гонял нас и в хвост, и в гриву, обучая воинской науке. Только благодаря ей, я остался живым в страшной мясорубке под Ржевом. После учебного полка меня распределили в 197-ю отдельную разведроту 174-й стрелковой дивизии. Во время первой наступательной операции под Ржевом 31 июля 1942 года нашей роте было поручено захватить или уничтожить немецкий дивизион 150-миллиметровых гаубиц, а это восемь орудий и больше трехсот человек обслуги. Во время этого боя я был первый раз ранен. Неудачно под автоматную очередь попал. Из меня тринадцать пуль в госпитале вытащили…
По актовому залу буквально пронёсся гул различный возгласов. У меня, по-моему, тоже что-то вырвалось и явно нецензурное. Тринадцать пуль человек получил и живым остался. Есть чему удивиться. А Панин, дождавшись, когда зал успокоится,продолжил свой рассказ, который я продолжал стенографировать своими значками.
— Полгода пролежал в госпитале, после которого попал уже в 125-ю стрелковую дивизию, которая обороняла Пулковские высоты. Попал вновь в разведку, только полковую. За два года исползал передний край и нейтральную полосу вдоль и поперек. Не раз ходил к фашистам в гости. Восемь доставленных «языков» за это время. Во время боев в конце января 1944 года по прорыву блокады Ленинграда на реке Луга был вновь ранен в грудь. Наша рота наступала на стыке двух полков, и меня с поля боя вынесли санитары другого полка. А в моём полку решили, что я погиб и отправили похоронку в Горький. Так, моя мама, Серафима Андреевна, получила известие о смерти и младшего сына. В августе сорок третьего пришла похоронка на Бориса, а в феврале сорок четвертого на меня. Что тогда пережила мама, я даже представить не могу. Извините, — Панин прервался, подошел к столу, налил в стакан воды и залпом ее выпил.
Он стоял к нам спиной, но мы все увидели, как он провел рукавом правой руки по глазам. В зале стояла оглушительная тишина. Народ переваривал информацию с похоронкой, глядя на человека, которого по бумагам заживо похоронили. Меня эта информация удивила, но несильно.
Мой прадед Бажов Андрей Николаевич четыре раза погибал по приходящим похоронкам. Он был сапером и отличным плотником. Как правило, его накрывало артиллерийским огнем при возведении переправы через реку, его также подбирали из реки военнослужащие из другой части и отправляли в госпиталь. А там потом выяснялось, что его в очередной раз похоронили.
Погиб же прадед по-глупому. После длительного марша уже ночью их рота разместилась на ночлег. Ну как разместились, попадали, где стояли. И несколько человек улеглись спать рядом с танком. А танкистов ночью по тревоге подняли. Танк сдал назад и троих бойцов, которые из-за усталости не проснулись, когда тот завелся, насмерть задавил, среди них и прадеда. Это его однополчанин рассказал, который призывался из соседнего села. Они последние полгода в одной части служили. И случилось это в конце апреля 1945 года, а воевал прадед с лета сорок первого. Всего несколько дней до Победы не дожил.
Панин вернулся от стола к краю сцены и несколько глуховатым голосом продолжил:
— По документам я был похоронен в деревне Луцкая Колония Кингиссепского район, Ленинградской области. Побывал там после войны, нашел на памятнике свою фамилию. Ну, это так, лирическое отступление. После того ранения мне повезло вернуться в свой родной полк и дивизию. Вместе с однополчанами освобождал Гдов, Кингиссеп. В боях под Нарвой в июне 1944 года был вновь ранен осколками в ногу. Во время боя под огнем вражеской артиллерии, заменив раненого комсорга, поднял в атаку личный состав батальона. Меня тогда наградили медалью «За боевые заслуги». За два с половиной года — это была моя первая боевая награда, если не считать медали «За оборону Ленинграда», которой в августе 1943 года наградили весь личный состав дивизии. А дальше после излечения в госпитале я попал в 409-ю отдельную разведроту 338-й Неманской стрелковой дивизии, которая вела бои в Восточной Пруссии, и здесь я впервые столкнулся с тем, насколько же тяжело вести разведпоиск на чужой территории. Там врагами были все. Для немцев Восточная Пруссия — это священные земли Тевтонского ордена, такая же история их родины, застывшая в каждом камне, как для нас Москва или Ленинград. Дрались немцы там отчаянно, стояли насмерть, превращая каждый дом, подвал в неприступную крепость. Нашему командованию нужны были сведения об укрепрайонах. В тыл к немцам забрасывались разведгруппы глубинной, фронтовой разведки, которые состояли в основном из сотрудников НКВД, прошедших специальную подготовку. Уже после войны я узнал, что в период с августа 1944 по февраль 1945 года в Восточную Пруссию было заброшено почти двести семьдесят разведгрупп фронтовой разведки, больше двух с половиной тысяч человек. В живых осталось меньше двухсот.