- Людка, ты с ума сошла! - закричала ее подруга. - Вставай немедленно! Простудишься!
- Люда, вставай, ну, вставай же! - со слезами просила маленькая.
Она опустилась на корточки, стала тормошить неподвижную Люду.
- Чего шумишь-то, - проговорила старушка с санками, - не понимаешь, что ли?..
И тогда обе девочки заплакали, закричали.
- Плачь не плачь, назад не вернешь, - сказала старушка. - Ступайте домой, я ее свезу, куда надо, мне не привыкать.
Она подняла почти невесомое тело, положила на санки и повезла…
Эту историю рассказывал людям после войны известный ленинградский литератор Недоброво. А потом я услышал ее куда подробнее от одной из этих девочек, пережившей блокаду и ставшей прекрасной женщиной.
Я и сам был причастен к блокадной премьере. Мне, двадцатидвухлетнему лейтенанту, работнику отдела контрпропаганды Политуправления фронта, пришлось сбрасывать листовку, посвященную «Сильве», над немецкими гарнизонами в Чудове, Любани, Тосно. В те дни немецкое командование вновь принялось втемяшивать своему приунывшему воинству, что «Ленинград сам себя сожрет».
Листовка содержала минимум текста и много фотографий: афиша у входа в театр, набитый до отказа зрительный зал, дирижер за пультом, сцены из оперетты, смеющиеся лица женщин, детей, солдат, матросов, заключительная овация. Крупным шрифтом было набрано сообщение о премьере «Сильвы» и приглашение немецким солдатам посмотреть спектакль в качестве военнопленных, добровольно сложивших оружие. Листовка служит пропуском для сдачи в плен («Дас Флюгблатт гильт альс Пассиршейн фюр ди Гефангенгабе»).
- Кажется, я вас понял, - сказал корреспондент вечерней будапештской газеты.
Я счел нужным добавить, что благодарность Кальману вовсе не обязывает меня писать о нем жидкими слезами безоглядного энтузиазма. Кальман был живой человек со своими недостатками, сложностями, ошибками. Пушкин сказал, что в человеке выдающемся важна и дорога каждая черта. А Кальман так крепок, что выдержит все. Его не умалишь никакой правдой, как бы горька или смешна она ни была. Он встряхнется и встанет ясным и чистым, как новый день. Ибо он не в мелких очевидностях своего бытового темперамента, хотя и это интересно, важно, а в своей музыке…
Ч А С Т Ь II
Кальман осторожно положил цветы на могильную плиту. Над черным гранитом возвышалась скульптура из белого мрамора: женщина, вглядывающаяся в далекую пустоту слепой сферичностью мраморных глаз. Так перед кончиной смотрела часами в окно Паула, не видя ничего, потому что взор ее был обращен внутрь, в глубь души и прошлого.
Ему сорок шесть, не так уж много, а скольких близких успел потерять: отца, брата, Паулу…
- Отчего так пустеет мир? - произнес он вслух и будто услышал тихий, насмешливо-нежный голос:
- Мы рождаемся в молодом мире. Нас окружают юные братья и сестры, полные сил родители, еще не старые деды. Мир стареет с нами, но быстрее нас. Вот уже ушли деды, потом родители, старшие братья и друзья. И никуда не деться от преждевременных потерь, кому-то на роду написано уйти до срока… Тебе надо было бежать от меня раньше, я все сделала для этого, когда-нибудь узнаешь. Лишь одного я не могла: бросить тебя сама - слишком любила…
Он коснулся плеча Паулы, ее высокой шеи - под рукой был холодный камень.
Когда он повернулся, то увидел у могильной ограды женщину, наблюдавшую за ним с выражением чуть комического сочувствия. Она была элегантна и очень красива. Некоторая усталость век обнаруживала, что страсти знакомы этому молодому существу.
- Агнесса? - удивился Кальман. - Что ты тут делаешь? Это не твое царство.
- Но и не твое, Имре, ты же боишься покойников. - Агнесса усмехнулась. - Тебе не идет поза безутешного вдовца. Для этого ты слишком эгоистичен.
- Да, я был плохим мужем Пауле. И наверное, окажусь плохим вдовцом. Но я и не позер, ты это отлично знаешь.
- Это правда. Ты не умеешь притворяться. И тебе, наверное, здорово плохо без Паулы. Поэтому я и приехала. Мне сказали, что ты бываешь здесь в это время.
- Очень мило с твоей стороны, - удивленно сказал Кальман. - Но я предпочитаю одиночество.
- Я предлагаю тебе одиночество вдвоем.
- Ты что, импровизируешь водевиль: «Ричард Третий в юбке» - соблазнение над могилой?
- Ну, соблазнила-то я тебя значительно раньше.
- И предала тоже.
- Боже мой! Лишь ты мог порвать отношения из-за жалкой мимолетной связи, которую я сама толком не заметила. Столько лет прожить в Вене и остаться жалким провинциалом!
- Тебе не кажется, что над могилой Паулы этот разговор не очень уместен?
- Надо считаться с живыми, а не с мертвыми, - жестко сказала Агнесса. - Много ты думал о Пауле, когда путался со мной?
- Паула сама прекратила нашу близость, - потупил голову Кальман. - Боялась заразить меня чахоткой. Я этого не боялся.
- Паула все знала о нас. Она переживала наш разрыв. Это была замечательная женщина с мужским умом. Она боялась за тебя и считала: какая ни на есть, я могу быть настоящим другом. Она хотела, чтобы мы поженились.
- Это дико, - помолчав, сказал Кальман, - но я верю тебе. Она настойчиво говорила, что я должен жениться и завести детей. Это была ее навязчивая идея. Мне даже казалось, что она готова назвать имя женщины, но меньше всего я мог допустить, что она имеет в виду тебя.
- Это почему же?
- Паула заставила меня верить в женскую порядочность.
- Бедный Имре! Тогда тебе лучше остаться холостяком.
- Я тоже так думаю.
- Но Паула не хотела этого.
- Не шантажируй меня ее именем.
- Что за тон, Имре? Ладно, бог с тобой. Но зачем же терять дружбу?
- Ты хорошо говорила о Пауле. За это тебе многое прощается. А дружить мы, наверное, сможем.
- И на том спасибо! Ты на колесах?
- Нет, Паула не выносила автомобилей. Я хожу сюда пешком.
Агнесса внимательно посмотрела на него.
- Нет, это не лицемерие. Ты по-настоящему любил Паулу. Давай я подброшу тебя в город.
Машина быстро домчала их до центра Вены. Возле погребка «Опера» Кальмана окликнул какой-то краснощекий человек.
- Это мой зять, - сказал Кальман Агнессе. - Я здесь сойду.
- Мы увидимся?
- Конечно. Только не на кладбище.
- Тебя не оставило чувство юмора. Ты будешь жить.
Кальман вышел из машины. Агнесса дружески помахала ему рукой.
- Поздравляю, - сказал зять. - Ты не теряешь времени даром.
Кальман пожал плечами.
- Какая женщина! - зять поцеловал сложенные щепотью пальцы. - И какое имя!.. Не знаю, что она в тебе нашла, но забрало ее крепко. Столько времени графиня Эстергази ждет пожилого мужчину с внешностью отнюдь не лорда Байрона.
- Не болтай!
- Я совершенно серьезно. Мы все… и твоя мама надеялись на этот брак. Она молода, красива, богата и знатна. Представляешь, как будет звучать: графиня Кальман-Эстергази, граф Кальман-Эстергази!..
- Я Кальман, и с меня этого достаточно.
- Надо и о родне думать. Нам давно хотелось породниться с аристократами. Может, у тебя на примете какая-нибудь Габсбург или Нассау? Признайся честно своему верному Иоше. Хочешь стаканчик чего-нибудь?
- Нех. Ты мне надоел со своими пошлостями. Пойду в кафе «Захер».
- Не сердись, Имре. Я же любя.
Кальман не ответил и пошел через улицу в сторону избранного венской богемой кафе.
Он вошел и, рассеянно раскланиваясь с посетителями, двинулся к своему обычному столику у окна.
Официант, не спрашивая заказа, с быстротой молнии поставил перед ним кофейник, чашку и стакан с ледяной водой. Чиркнул спичкой. Кальман с наслаждением закурил сигару. Голубое облако всплыло перед ним. Он пропустил мгновение, когда в этом облаке обрисовалось вначале смутно, затем все отчетливей девичье лицо такой светлой и радостной красоты, что вторично будет явлена человечеству спустя годы и годы в образе юной Мерилин Монро. То же золото волос, синь глаз, кипень зубов в большой легкой улыбке, та же нежнейшая кожа, совершенная линия шеи и плеч. Но в этой девушке было больше какой-то благородной прочности, при всей деликатности сложения, в ней не чувствовалось даже намека на излом, будто ее растили в особо здоровом, напоенном свежестью трав и цветов пространстве.