- Я не хочу слушать твои оправдания, Джеймс! Какого черта тебя понесло в Запретный Лес, да еще в такое время?! Ты читаешь газеты? Знаешь, что там уже две недели ищут группу спятивших вампиров, которые нападают на всех без разбора? А в ту ночь на стенах и дверях всех домов, где живут маглорожденные, появились Черные метки, нарисованные краской!
Джеймс угрюмо молчит и хмурит брови. В этот раз он влип. И угораздило же Сириуса проболтаться Нюнчику про Гремучую Иву! Мало того, что Джеймс пережил самую страшную ночь в своей жизни, так еще потом последовали долгие нотации Дамблдора, ссора с Бродягой, необходимость объяснить все Люпину… Дамблдор, кажется, успокоился, решив, что с них хватит, но МакГонагалл! В этот раз письмом она не ограничилась и вызвала в школу его родителей. И что еще хуже – родителей Сириуса тоже. МакГонагалл сообщила только часть правды: «Очередное вопиющее нарушение школьных правил, своевольная отлучка после отбоя…». Страшное преступление!
- Мы ничего…
Но Карлус Поттер не дает и слова сыну вставить: – Тебе повезло, что вы нарвались именно на отряд Аластора. А если бы это был кто-нибудь другой?! Вы оба чистокровные, на вас бы сразу пали подозрения, а там и до обвинений в сотрудничестве с террористическими организациями недалеко! – Пап, дай мне все… – Помолчи! – резко обрывает отец. – Да, конечно, я бы смог все замять, но вот пометки в личном деле ты бы точно не избежал! Прекрасный задел на будущее, правда?! Тебе пятнадцать, Джеймс, пятнадцать, хватит вести себя как пятилетний, пора учиться нести ответственность за свои поступки! «Представляю, каково сейчас Сириусу!», – мрачно думает Джеймс. Вальбурга Блэк разговаривала со старшим сыном в кабинете Дамблдора. Сириус побледнел, когда увидел свою мать посреди школьного коридора и пошел к ней так медленно, словно ему к ногам гири привязали. – Но обошлось же! – не выдерживает Джеймс. Под суровым и холодным взглядом отца Джеймс ежится, но готовится начать спорить. – Ты ничего не понял, ничего! – взрывается папа, выходит из кабинета и громко хлопает дверью. Растерянно открыв рот, Джеймс в отчаянии оборачивается к маме. Она по-прежнему сидит на стуле, устало трет лоб и молчит. – Ма… – жалобно обращается к ней Джеймс, надеясь, что та дрогнет. Дорея подходит к нему и успокаивающе гладит по плечу. – Мы испугались. В Запретном Лесу и в ночном Хогсмиде очень опасно. А если бы с тобой что-то случилось? Джим, ты самое дорогое, что у нас с папой есть. И больше всего на свете мы боимся тебя потерять. Он обнимает маму, по старой детской привычке прижимается щекой к материнской ладони и виновато бормочет: – Простите… я не хотел… – Ох, Джим… Июль, 1976 В середине лета все клумбы в саду Поттеров пестреют цветами. Дорея срезает ветки жасмина, наклонившиеся к беседке, с удовольствием вдыхает любимый запах, а на Годрикову Лощину спускается теплый летний вечер. Миссис Поттер решает, что им втроем сегодня стоит поужинать на террасе – погода стоит чудесная!
Джеймс спускается с крыльца, на ходу прячет в карман какой-то пергамент и подходит ближе.
– Можно с тобой поговорить, мам? – Конечно, – она немного удивлена. Опять, наверное, что-то натворил! Мать и сын устраиваются в садовой беседке, Джеймс мнется, явно не решаясь начать. Он ерошит волосы, кусает губы, прежде чем спросить: – Мам, вы с папой любите друг друга? Дорея оскорблено поднимает брови. – Разве у тебя хоть раз был повод в этом усомниться? Джеймс краснеет и понимает, что ляпнул лишнее. – Нет, – тут же начинает оправдываться он. – Я не то хотел сказать… Как все началось? Теперь Дорея улыбается своим воспоминаниям. – Когда мне исполнилось семнадцать, мои родители устроили по этому поводу роскошный праздник – пригласили всех знакомых, у которых были сыновья. Собирались присмотреть мне будущего мужа – во многих семьях договорные браки считаются нормой. На самом деле я до сих пор не понимаю, как твой отец оказался на этом приеме, ты же знаешь, он терпеть не может подобные мероприятия! Так вот, он пролил красное вино на мое новое, сшитое специально к этому дню платье. Я расплакалась, убежала, твой отец догнал меня, извинился, а потом уговорил сбежать оттуда… – Дорея рассмеялась. – Я росла послушной девочкой, которая всегда подчинялась правилам, а Карлус потащил меня кататься на «Ночном рыцаре» и гулять по магловскому Лондону… До этого мы почти не общались, Гриффиндор и Слизерин, сам понимаешь, а тут вдруг обнаружили столько общего… Последний год в Хогвартсе был сумасшедшим: я чуть экзамены не завалила, все время проводила с твоим отцом. Мои родители были против этого романа, Карлус им никогда не нравился, они грозились выдать меня замуж за Малфоя… Твой папа несколько раз встречался с моей семьей, пытался договориться, а однажды устроил грандиозный скандал и поклялся украсть меня прямо перед свадьбой, я объявила голодовку… В конце концов родители не выдержали и дали согласие, наверное, испугались скандала. Репутация для них это все, – она сделала паузу. – Мне очень повезло: я замужем за удивительно добрым, заботливым, внимательным мужчиной, который подарил мне много счастья. Мы столько лет женаты, но порой мне кажется, что с каждым годом совместной жизни я люблю твоего папу все больше и больше. А еще у нас самый лучший сын на свете, – Дорея потрепала Джеймса по волосам. Джеймс все так же серьезен и сосредоточен. Дорея вглядывается в лицо сына, стараясь понять, что с ним происходит. Не только сегодня. Уже из Хогвартса он вернулся задумчивым, расстроенным, со свежей раной на щеке, которую не смогли залечить ни школьная медсестра, ни сама Дорея – пришлось обращаться в Мунго. Им дали какую-то чудодейственную мазь, сейчас и следа не осталось… – Мам, а можно я еще спрошу… – Джеймс вдруг краснеет. – Одному моему другу… ты его не знаешь, очень нравится девчонка. Он очень хочет, чтобы эта девчонка, ну… стала его девчонкой, понимаешь? Этот парень постоянно приглашает ее на свидания, дарит подарки, цветы, повсюду за ней ходит, а ей все равно. Он уже все перепробовал, даже с другими встречался, думал, она будет ревновать, но стало только хуже… А недавно, – голос Джеймса зазвенел, – один придурок со Слизерина ее очень сильно обидел, обозвал гряз… хм… Мой друг вступился, собирался врезать этому уроду, а она его опять послала. Вот скажи, что он делает не так? – А этой девочке точно не нравится кто-нибудь другой? – Нет, вроде… – бормочет Джеймс и мрачнеет. – Не может же ей носатый упырь нравиться… – Женское сердце – загадка, – улыбается мама. – И что, у твоего друга все так серьезно? Джеймс пожимает плечами. – Наверное… Он сам не понимает, что с ним творится. Так как ему быть, мам? Он старается о ней забыть, но не может… – Если так, – она смотрит Джеймсу в глаза, – тогда он не должен сдаваться. А вдруг она та самая единственная… Джеймс кивает и, по-прежнему задумчивый, уходит в дом. А Дорея провожает высокую фигуру нежным теплым взглядом и, пряча улыбку, думает: «Мой сын влюбился». Август, 1976 – Вы хотите его прогнать? – Джеймс весь так и пышет гневом. – Тогда и я уйду, ясно?!
Карлус цокает языком, а Дорея складывает руки словно в молитве.
-Да нет же, Джим! Просто я считаю, что мы должны написать его матери, пусть она приедет сюда, они поговорят… Джеймс моментально подскакивает. Этого еще не хватало! – Нет, не пиши, пообещай, что не напишешь! – Но его мама волнуется, если бы ты пропал среди ночи… – Волнуется? Матери Сириуса наплевать! Он поэтому и приезжает сюда на каникулы, потому что видеть своих родителей больше не может! Они запирают его в комнате, промывают мозги всем этим чистокровным бредом, орут по поводу и без, и, Сириус никогда не рассказывал, но я уверен, что еще и бьют! На самом деле Джеймсу очень хочется выложить все то, что он узнал от Сириуса сегодняшней ночью. О том, что родственники Сириуса подались в Пожиратели Смерти, что Вальбурга спит и видит, что ее сыновья тоже отправятся на службу к долбанному Волан-де-Морту, что вся семья Сириуса – свихнувшиеся чистокровные фанатики, а еще Вальбурга вчера вечером пыталась испробовать на нем Круциатус. Но Джеймс умеет хранить чужие секреты. – Бьют?! – мама хватается за сердце. – Я не знаю точно, – спешит успокоить ее Джеймс. – Мам, все, что нужно сейчас Сириусу – общение с нормальными людьми. И, может быть еще, твои блинчики с вареньем. Он их обожает, – Джеймс улыбается. Мистер Поттер решает, что ему пора вмешаться. – Дорогая, действительно, пусть мальчик отдохнет, успокоится, придет в себя, а потом мы решим, что делать дальше. Не беспокойся, – он повернулся к сыну, – Сириус нам уже давно как родной и может оставаться здесь сколько захочет. – Спасибо. Вы у меня самые лучшие! – Джеймс целует маму в щеку и быстро обнимает отца. – Пойду… Дверь в столовую открывается. Сириус смущенно и растерянно смотрит на теплую семейную сцену, по его лицу пробегает едва заметная тень, но в следующую секунду он торопливо и, с неизменной вежливостью, говорит: – Извините. – Ничего, – Дорея идет к Сириусу, не сдерживается и ласково треплет его по спине. – Хорошо, что ты спустился. Сейчас будем пить чай. Июль, 1977 Карлус Поттер читает книгу, время от времени поглядывая на Джеймса. Он сидит в кресле, листает свежий номер квиддичного журнала, но, судя по всему, даже не старается вникнуть в турнирную таблицу. Между бровей сына упрямая складка, он о чем-то думает и иногда косится на букет белых лилий, стоящий на столе.
Сириус ушел на свидание. Каждый год на каникулах он заводит новый роман, а потом девушки весь сентябрь приходят к дому Поттеров, задают вопросы, Дорея, сочувственно улыбаясь, раз за разом объясняет, что Сириуса вряд ли можно будет увидеть раньше Рождества. Стоит, наверное, поговорить с Сириусом по душам, объяснить, что… Карлус усмехается. Как будто он был другим в семнадцать лет! Пока в его жизни не появилась Дорея, конечно.
Джеймс вздыхает, запуская пятерню в волосы. Странно, почему в теплый летний вечер, когда в Годриковой Лощине сладко пахнет розами, распустившимися во всех садах, когда поют цикады, а с неба падают звезды, его сын сидит в душной комнате, а не гуляет с какой-нибудь девчонкой по липовым аллеям? Год назад он, вместе с Сириусом, возвращался домой ближе к полуночи, получая очередной нагоняй от матери, только беспечно улыбался, по ночам в комнате сына что-то взрывалось, хлопало и сверкало, Джеймс не давал своей сове отдыха, постоянно отправляя кому-то письма. Но ни спрятанная под кроватью бутылка огневиски, ни пачка сигарет, случайно обнаруженная в куртке сына, ни плакаты, с изображением лохматых парней, одетых в черную кожу, не беспокоили Карлуса так, как эта задумчивость и странная, непривычная скрытность Джеймса. Попал в неприятную историю? Поругался с кем-то из друзей? Обеспокоен из-за плохих новостей, приходящих из каждого графства? – Все нормально, Джеймс? – не выдерживает мистер Поттер. – Нормально, – отмахивается сын. Джеймс встает, идет к лестнице и тут из журнала выпадает белый прямоугольник, прилетая мистеру Поттеру под ноги. Прежде чем Джеймс выхватывает фотографию из рук отца, мистер Поттер успевает разглядеть рыжеволосую девушку. Очень хочется облегченно рассмеяться. Джеймс пятится к двери и едва не роняет вазу с цветами. – Ну? И как ее зовут? Несколько секунд Джеймс молчит, вертит пуговицу на клетчатой рубашке, а потом тепло и, немного смущенно, улыбается. – Лили. Январь, 1978 Джеймс лежит в постели, подперев голову рукой, и смотрит на Лили. В углу комнаты тлеет огонек ночника, разливая по стенам и мебели нежно-оранжевый свет. Темно-рыжие волосы девушки разметались по подушке, ресницы чуть подрагивают, а щеки нежно розовеют. Джеймс осторожно отводит локон от лица, легко целует Лили в уголок губ, натягивает пижамные штаны и, уже привычным крадущимся шагом, покидает гостевую спальню. С особенной осторожностью нужно идти по коридору – мама имела привычку вставать по ночам и спускаться вниз, чтобы выпить молока. Слушать лекцию о том, откуда берутся дети, Джеймсу не хотелось, к тому же у мамы до ужаса пуританские взгляды, не стоит маму разочаровывать, пусть дальше считает его приличным мальчиком.