Мы были первыми

Он запел:

Мы шли под грохот канонады,
Мы смерти смотрели в лицо,
Вперед продвигались отряды
Спартаковцев, смелых бойцов.

У Кольки оказался хороший слух, он сразу подхватил мотив, зато я слова хорошо запоминал.

…Средь нас был юный барабанщик,
В атаках он шел впереди
С веселым другом барабаном,
С огнем большевистским в груди.
        Однажды ночью на привале
        Он песню веселую пел,
        Но пулей вражеской сраженный
        Пропеть до конца не успел.

А когда Костя пропел четвертый куплет:

С улыбкой юный барабанщик
На землю сырую упал,
Умолк наш юный барабанщик,
Его барабан замолчал… —

Васька расплакался.

— Ты что? — спросил его Костя. Васька, всхлипывая, ответил:

— Жалко его…

Попенок засмеялся.

— Э-э, от песни раскис!.. Плакса, три копейки вакса!

Костя строго посмотрел на него.

— Тут смеяться нечего. Мне тоже жалко его, юного барабанщика. Но послушай, Вася, конец песни.

…Промчались годы боевые,
Закончился славный поход.
Погиб наш юный барабанщик,
Но песня о нем не умрет!

— Понимаешь, Вася, мальчик погиб за рабоче-крестьянское счастье, зато песня живет, и люди всегда будут помнить о нем.

Песня всем очень полюбилась, особенно Кольке. Он все время напевал ее, то и дело спрашивал меня:

— А дальше какие слова?

Потом мы стали резвиться: прыгали через костер, играли в чехарду. Под конец наелись печеной картошки и улеглись спать. Стало тихо. Только слышно, как трещал костер, фыркали лошади да кричала перепелка: «Спать пора! Спать пора!».

Над нами усыпанное звездами небо. Под нами душистая мягкая трава. Рядом притих черный лес. А далеко за холмами на полночь с заката на восход прокрадывалась заря.

На другой день под вечер Колька собрал нас в землянке, которую мы смастерили в канаве на гумне. Землянка эта называлась «штаб буденовской армии», над ней все время развевался красный флажок.

Кольке не терпелось узнать: все ли ребята завтра вступят в пионеры. Ребята молчали, сопели, глядели в разные стороны.

Колька нахмурился.

— Вы что, подавились?

Тогда Степка, почесывая себе коленку, виновато пробубнил:

— Мамака сказала мне: «Ежели в антихристы запишешься — домой не приходи».

— А мой тятяка говорит: «Я тебе такого пиванера пропишу, ни сесть, ни лечь нельзя будет», — заговорил другой парнишка.

Васька вздохнул:

— Лелека грозилась мне голову оторвать и собакам выбросить.

— «Мамака, тятяка, лелека», — передразнил их Колька. — Царь революционеров на каторгу ссылал, в тюрьмы сажал, убивал, а они все одно боролись против него, а вы хворостинки испугались. Меня тоже ведь за это по головке не погладят.

— А чего тебе дома сказали? — упорно допытывался Степка.

— Ничего.

— Вот видишь! — злорадно усмехнулся Степка. — Тебе-то хорошо…

— Я без спроса вступлю, — тихо пояснил Колька.

Ребята переглянулись. Степка удивленно вытаращил свой единственный глаз. Мы все понимали, что это значит, понимал и Колька.

Чтобы как-нибудь ободрить его, говорю:

— Я тоже без спроса вступлю.

Колька с радостью взглянул на меня. Но я-то хорошо знал, что мне за это дома ничего не будет, а вот ему…

Как вспомню его грозного отца — у меня сразу мурашки по спине забегают. Степка, решив хоть немножко оправдаться, сказал:

— Ты, Коль, считай, что мы тоже пионеры, только без галстуков, а когда вырастем большими, сразу вступим в комсомольцы. Тогда отец с матерью, небось, побоятся пороть нас.

И вот мы в красном уголке клуба. Нас всего-навсего пятеро. Четыре мальчишки и одна девчонка Таня. Тихая, глаза синие. Мама, наверно, вот такая была девчонкой. Только у мамы нос вострый, а эта курносенькая.

В селе детдомовских ребят много, а вступали в пионеры только мы трое: я, Андрюшка и еще один Славка — отчаянный.

Его здесь прозвали живорез, хотя он сроду никого не резал, только складной ножик всегда с собой носил. Один раз толстопузики хотели его поколотить, а он выхватил свой ножик да за ними. Они врассыпную от него. С тех пор боятся Славку, как огня, и прозвали живорезом.

Жил Славка там, где и Андрюшка, в Оторвановке, поэтому я редко с ним встречался.