— Мама, я теперь пионер. Богу молиться не буду!
— Отец узнает — задаст перцу.
— Он уже знает. Давай-ка, мама, скорее обедать. Есть до смерти хочу!
Мать начала собирать ему на стол.
9
Дядя Егор обрадовался, когда увидел на нас с Колькой красные галстуки.
— Значит, большевистской сменой стали? — загудел он своим басищем на всю улицу. — Молодцы, поздравляю! — и пожал шершавой ладонью руку сперва Кольке, потом мне.
Кадык у него запрыгал то вверх, то вниз.
— Хорошую жизнь никто нам на блюдечке не поднесет, Коля, за нее надо бороться с малых лет. А отец как, не перечит?
— Промолчал, — ответил Колька.
— И то ладно. Уж больно он у тебя крут.
— На него когда как наедет, — по-отцовски усмехнулся Колька.
— Тут дело не в наезде. Он видит, что у сына на груди кусочек красного знамени, под которым сам сражался за свободу, вспомнил, поди, былые годы, вот и промолчал. Боец он стойкий был, да не до конца понял свое место в жизни. Я, мол, себе свободу завоевал — теперь, как хочу, так и живу. А не видит, что кулачье трудовой народ угнетает. Эх, большевика, большевика нам грамотного надо! Он бы твоему отцу открыл глаза-то.
— Костя говорил, что будет в уездном комитете добиваться еще двух учителей для нас. А новые учителя — они все большевики, — сказал Колька.
— Вот и мы их ждем. Куда путь держите? — поинтересовался дядя Егор.
— К Петьке идем, — ответил Колька.
— А мне в кузницу надо. Жнитво на носу, жнейку налаживаем.
Он пошел своей дорогой, мы — своей. Когда проходили по Ерофееву проулку, со двора из-за плетня нас окликнула Настя. Мы подошли к плетню. Настя боязливо огляделась по сторонам, быстро зашептала:
— Коля, я тебя что попрошу, ты сделаешь?
— Хоть в воду, хоть в огонь прыгну! — с готовностью отозвался Колька. Настя опять оглянулась: нет ли кого и, волнуясь, сказала:
— Передай Косте, чтобы он нынче, как смеркнется, пришел к той ветлине, где первый раз мы с ним повстречались.
— Ладно, передам.
— Да чтобы никто не прознал об этом.
— Понимаю, не маленький.
Настя быстро отошла от плетня, мы тоже.
— Айда в нардом, Костя там должен быть, — шепнул мне Колька.
Мы тут же отправились выполнять поручение. Когда Колька отворил скрипучую входную дверь, к его ногам упала сложенная вчетверо записка. Колька поднял ее, развернул.
— Глянь-ка, записка.
— Что в ней написано? — спрашиваю.
— Не разберешь… Как свинья хвостом виляла, — говорит Колька, потом начал по слогам читать:
«Ежели станешь ребят с девками мутить, ребятишек баламутить, то башку тебе набок свернем. Так и знай!»
— Это они Косте грозят.
В это время Костя громко из пионерской комнаты:
— Кто там?!
— Это я с Петькой, — тоже громко отозвался Колька.
— Входите смелее, чего вы там шепчетесь?
— Записку показать ему? — спрашивает Колька.
— Не надо, — говорю я.
Мы вошли в пионерскую комнату. Костя сидел за столом. Он рисовал плакат. Потом положил кисточку, быстро встал и поднял руку над головой:
— Будьте готовы!
— Всегда готовы! — дружно ответили мы, тоже вскинув руку. Пионеры теперь только так здоровались между собой.
Колька забыл, что у него в правой руке записка. Разжал кулак, она и упала на пол.
— Что это? — спросил Костя, поднимая с пола записку.
Мы переглянулись. Деваться было некуда, Колька сказал:
— Толстопузики тебе грозят.
Костя молча прочитал записку.
— Волков бояться — в лес не ходить.
Порвал ее на мелкие клочки и бросил в голландку.
— Ну, как жизнь? — весело обратился он к нам. — По делу пришли или просто так?
— По сурьезному делу, — сдвинул Колька брови.
— Даже по серьезному! Тогда выкладывайте скорее.
— Настя сказала, чтобы ты нынче в сумерках пришел к ветлине, где первый раз повстречал ее.
Костя так весь и просиял.
— Спасибо, ребята. Обязательно приду.
— Только, чтобы ни одна живая душа не прознала об этом, — наказал Колька, даже пальцем погрозил.
Костя улыбнулся.
— Это Настя так просила?
— Да.
— Будет исполнено. Вы-то, надеюсь, умеете язык за зубами держать.
— Умеем, об нас не сумлевайся, сам гляди не оплошай, — еще раз наказал Колька, и мы ушли, чтобы не мешать Косте рисовать.
На улице Колька сказал мне:
— Надо дяде Егору про записку сказать. Тут дело не шутейное. Большевика-лавочника убили, теперь Костю стращать начинают.
— Идем, — говорю, — скажем.