— Ты полегче командывай, тут тебе не нардом…
Но я уже вскочил на ноги и что есть духу понесся в село. Когда подбежал к Антошкиным ветлам, услыхал Колькин боевой клич:
— Бей толстопузиков!
Значит, в балке началась драка, и Колька бросился на помощь своему вожатому. Тогда я наддал еще сильнее. Через ветлы пулей пролетел, только холодком они на меня дыхнули.
«Быстрей, быстрей!» — торопил я себя.
Вот и крайний дом на бугре. Останавливаюсь. Улица спускалась вниз и видна была до самого поворота.
Я запыхался. Внутри у меня все горело. Грудь ходуном ходила, сердце того и гляди выскочит.
А село веселилось. На улице тренькала балалайка, пели девчата, смеялись ребята. Больше всего людей виднелось около Антипкиной завозни. Бежать туда далеко. Тогда я закричал не своим голосом:
— Эй, мадьяры, айдате сюда скорее, скорее!.. Где вы, мадьяры?!
— Ты чего орешь?! — совсем рядом слышу отрывистый Митькин голос.
От неожиданности я вздрогнул, оглянулся. В десяти шагах от меня Митька сидел со своей барышней на лавочке в тени палисадника.
Я метнулся к нему:
— Фомка со своей бандой Костю бьют!
Митька мигом вскочил на ноги.
— Где?!
— На дороге в Сухой балке!
Митька пронзительно свистнул в сторону улицы. Потом приложил ладони трубочкой ко рту и зычно выкрикнул свой боевой призыв:
— Ко-о мне-е-е, мадья-ары-ы-ы!
Тут же из палисадника другого дома неподалеку четко отозвался молодой голос:
— Есть мадьяры!
— Есть, есть мадьяры! — сразу два голоса откликнулись от завозни. И еще откуда-то чуть слышно донеслось:
— Есть мадья-а-ары-ы-ы!..
А Митька уже стремглав несся к Сухой балке. Быстрее его никто на свете не бегал.
Побежал за ним и я. Меня тут же обогнал парень, который первым отозвался из палисадника. Он тоже мчался быстро.
А Митька уже за Антошкиными ветлами протяжно крикнул:
— Держи-и-ись, Костя-а-а!..
Тогда я тоже прокричал:
— Коля-а-а, держи-и-ись!.. Мы бежи-и-м к ва-а-ам!..
На луговине меня перегнали еще двое ребят.
Фу-у-у, вот и балка! На дне ее суетились мадьяры. Вижу: Колька лежит на траве. Я кинулся к нему и начал тормошить его:
— Коля, Коля, вставай! А-а-а!!! Убили!.. Сволочи, бандиты, Колю зарезали!..
Я упал на него, целовал ему окровавленную грудь, кричал, звал его:
— Коля, милый мой Коля, друг!.. А-а-а-а…
Откуда-то издалека слышался Митькин голос:
— Костя еще дышит. Ванька, мотай домой, запрягай лошадь! Мчись во весь опор в волость за фельдшером! Гринька, а ты бей всполох! Поднимай все село. Мы их найдем. Мы из них потроха-то вытряхнем!
Потом передо мной все померкло. Я упал ничком на землю и уже больше ничего-ничего не слыхал.
12
В ту же ночь преступника Фомку с двумя сообщниками поймали, посадили в каталажку и приставили стражу.
На другой день Костя умер. Фельдшер ничего не мог поделать. Перед смертью Костя пришел в себя. Он торопливо дышал и все спрашивал одно и то же:
— Коля жив?.. Коля жив?..
Потом побледнел, вытянулся, чуть слышно прошептал:
— Настень… — и не закончил.
На третий день дядя Егор повел меня с собой в сельсовет.
Там за большим столом, покрытым кумачом, сидели люди. Я знал только одного председателя сельсовета.
Дядя Егор подбадривал меня:
— Не бойся, Петя. Тут все люди свои. Это вот следователь, — указал он на мужчину в пенсне с гладко причесанными волосами, а это вот новый учитель-большевик, Семен Григорьевич, и его жена, Елена Васильевна, тоже учительница и тоже большевичка. По Костиной просьбе прислали их к нам, — голос у него задрожал, кадык часто запрыгал, он кашлянул. — Расскажи нам без утайки все, что знаешь по делу злодейского убийства твоих верных друзей.
И я поведал им всю эту историю от начала до конца. Они слушали, не проронив ни слова. Следователь все писал, писал…
— А еще я знаю вот что…
И тут передал им то, что слыхал в саду у Тараса Нилыча.
— Я же все время говорил: большевика кулаки убили! — загремел басом дядя Егор. — А теперь точно стало известно, кто это сделал.
Только тут я понял все! Понял и опешил. Большевика убил Кузька, а Прошка был с ним. «Только и всего, что помог оттащить. А то стоял в стороне да трясся, как овечий хвост!» — сверлили мне уши Кузькины слова, сказанные им в саду. Вот почему отец постоянно так страдал, мучился в пургу, так боялся ножа. Пурга и нож напоминали ему то страшное дело в метельную ночь.
Костю с Колей хоронили на четвертый день. Таких похорон в селе никогда не бывало: ни попа с кадилом, ни креста, ни колокольного погребального перезвона.