— Знаешь, я и сама ничего не понимаю, — добавляет она, чтобы немного смягчить удар, и пытается пальцами ноги ухватить пачку платочков.
Пачка падает на пол, и Клара вздыхает. Начало дня не задалось.
— Мы можем просто поговорить? — спрашивает Марк Броссе.
— Не хочется. Да и слишком больно…
— За меня?
— Да.
— А у тебя все в порядке?
— Ну да…
— Я могу еще позвонить?
— Как хочешь…
Зачем он так унижается? Ему бы побольше достоинства. Легкости и блеска. Раненый зверь не может вызвать желание. Разве что у Флоренс Найтингейл. А я не Флоренс Найтингейл. Я люблю силу, грубую силу самца, который может засадить мне по самые гланды. Вранье. Я ненавижу грубую силу самца, который может засадить мне по самые гланды. Правда, все равно кончаю. Наслаждение вызывает именно боль, а не нежность. Ну или разве что у святых мучеников. Но это не мой случай.
— Пока!
И она кладет трубку.
Он позвонит, это уж как пить дать. Будет донимать ее. Неделями. Она чертыхается сквозь зубы.
— Кто это? — спрашивает Жозефина, потягиваясь, и смотрит на часы. — Девять! Еще же ночь на дворе!
— Марк Броссе. Сварить тебе кофе?
— И чего он хотел?
— Выпить кофе…
— Надо было его впустить…
— Неохота.
Клара встает, поднимает пачку платочков, идет в угол-кухню, сморкается, берет фильтр, насыпает кофе, доливает воды, открывает стенной шкаф, достает оттуда хлеб, масло, варенье, йогурты, сыр, раскладывает все на большом подносе и следит за водой, клокочущей в кофеварке.
— А ведь ты вроде бы любила этого парня в какой-то момент, — не унимается Жозефина, закутавшись в белые простыни, как мумия.
Она бухнула слишком много кофе. Надо добавить еще воды. Когда воду добавляешь потом, получается не так вкусно.
— Я не любила его, я была влюблена, это не одно и то же…
— Любишь ты страдать! Стоит человеку тебя полюбить, как ты начинаешь его презирать, — изрекает Жозефина, поправляя свой кокон.
— Когда мужик меня любит, я начинаю в нем сомневаться. Он как-то падает в моих глазах. Если он меня любит, значит, он мудак, значит, он не видит, какая я есть…
— Ну, кроме Рафы… Потому что все кругом твердят, что он гений, — зевает Жозефина.
— Я знаю. И мне это льстит.
— Но это же не любовь, а что-то другое…
— Я все это себе уже сто раз говорила. Не помогает.
— Ты бы любила Рафу, не будь он знаменит?
— Ты меня уже достала, Жозефина! Я же любила его задолго до всего этого! Все гораздо сложнее. При чем тут его дурацкая известность… А вот что при чем — это его сила, сила в жизни, сила в творчестве… Рафа — живой. Люблю людей, которые могут выжить самостоятельно. Без чьей-либо помощи.
— Но ты, помнится мне, любила Марка Броссе. Говорила, что он хороший парень, что он тебе подходит… Даже слишком часто это говорила…
Клара, не отвечая, задумчиво продолжает:
— Не знаю, почему мы их бросаем: то ли их, мужчин, не любим, то ли самих себя…
— И то, и другое… Я вот, например, знаю, что плохо отношусь и к себе, и к ним… Я только к своим детишкам благосклонна!
Клара отпивает кофе и морщит нос. Ставит кофейник на поднос и залезает в кровать к Жозефине.
— Смотри не слопай у меня все варенье!
— Не волнуйся, можешь толстеть в свое удовольствие!
— Вот знаешь, — заявляет Клара с набитым ртом, — когда подруга мне говорит, что я красивая, умная и остроумная, я ей верю, считаю, что у нее хороший вкус, люблю ее за это еще больше, мне хочется броситься ей на шею… Так почему, когда то же самое говорит мужчина, мне хочется его послать?
— Потому что ты им не доверяешь. Мужчинам. Тут дело в отце, наверное.
— Я своего и не знала… И никогда в нем не нуждалась!
— Я тоже. В нашем доме мужиком была мама!
— Вот так и появляются поколения истеричных женщин!
— Ну так либо смирись, либо иди лечись…
Жозефина отпивает кофе и морщится.
— Не фонтан…
— Это все из-за Марка Броссе. Он нас сглазил…
— А почему бы тебе не оставить его просто для постели? — осведомляется Жозефина, облизывая ложку из-под варенья.
— Потому что у меня если в голове все кончено, так и везде все кончено. Я тогда как ледышка, ничего не чувствую. Я пыталась делать над собой усилие, себя уговаривать, настраиваться, все бесполезно, будь он хоть лучший на свете любовник. Я церебро-эмоцио-сексуалка. Все должно действовать в унисон. Нет, вот знаешь, единственный мужчина, кроме Рафы, которого я люблю до безумия, это Филипп. Потому что он для меня бесполый.