У Колло определенная ненависть и к Сен-Жюсту, и к самому Робеспьеру, и к Дантону. И ко всем. Он устал. Он устал от всех них. все кажутся ему одинаково неправыми…
-Мы не можем напасть и на Эбера, и на Дантона…- тихо заговаривает Робеспьер. Его голос всегда тих, это не Дантон, с его звучным ревом, это не Марат. Но его слушают. И эта тихая речь всякий раз заставляет всех умолкнуть мгновенно. Есть что-то страшное и неестественное в тихом голосе, который звучит среди ожесточенных споров.
Так и сейчас. Наступает та самая минута зловещей тишины. Сен-Жюст распрямляется, Бийо пытается сесть, но в итоге остается стоять. Колло ломает пальцы, глядя перед собой.
-Эбер и Дантон могут стать из врагов союзниками, если Комитет нападет на них обоих. И тогда мы потеряем большую часть влияния.
Как просты слова. Но почему они имеют такое странное влияние?
-Значит, надо поддержать…одного? – Бийо произносит это неуверенно и оглядывается на остальных, ожидая реакцию, мол, угадал?
-Кого? – хрипло спрашивает Колло и заставляет себя взглянуть на Робеспьера.
-Дантон не желает кровопролития. Ему еще нужно время, чтобы осмотреться. Он только вернулся. Эбер в Париже неотлучно. Он готов и к восстанию, и к любому безумству. Договориться с ним не кажется возможным.
Каждое слово Робеспьера сейчас звучит очень ясно. Нет больше ничего: ни шума на улице, ни вздоха, ни случайного хруста в костях или мебели, и даже свечи словно бы умерили свой треск, чтобы не пропустить ничего.
-Верно! – Луи Сен-Жюст не выдерживает. Его натура жаждет деятельности, и он срывается в нее раз за разом. – Верно! Его речи кощунственны! Он презирает все, во что мы верим. Он отрицает всякую святыню и саму свободу!
-А что с Дантоном? – тихо спрашивает Колло. – Его…куда?
Колло не хочется говорить, и он надеялся, что его вопрос кто-нибудь задаст, но нет…тишина. Вернее, тишины и нет, но именно насчет этого пункта – молчание.
-Я встречусь с ним,- тяжело роняет Максимилиан Робеспьер.
-Что? – это уже вырывается из уст Сен-Жюста. – С этим…предателем?
И слово «предатель» обращено не к Дантону, а к Демулену. Сен-Жюст знает, что именно с ним Максимилиан хочет поговорить больше. Убедить к отступлению, попросить не вынуждать его к разрушению дружбы.
-Чтобы избежать кровопролития, - в этом тоне запрет на всякое возражение. Сен-Жюст кивает, принимая, но не примиряясь. Он старается не думать и не представлять: уговаривал бы Робеспьер его отступить от врага?
Потому что знает – ответ ему вряд ли понравится.
-За то время, что Дантон на свободе, он вооружит против Комитета весь народ! – ворчит Бийо, зная, что не найдут его слова поддержки.
-Кроме «Старого кордельера» у него ничего нет. печатник же арестован. Номер газеты изъят, - Сен-Жюст знает, что сам не верит себе в этом. Но в это верит Робеспьер и, наступая на горло собственному чувству, Луи находит слова для Бийо.
-А завтра Дантон найдет нового печатника и создаст новую газету…- Колло не обращается ни к кому, он сам уже не понимает, кому и для чего говорит. – И назовет ее не «Старый кордельер», а…ну, скажем «Кордельер поновее» или «Еще более старый кордельер…».
-Что Дантон…это строки Демулена, - замечает очевидное для всех Жанбон.
-Давайте арестуем Демулена, - пожимает плечами Бийо. – Дантон не найдет печатника. Или, если найдет, то…
-Нет, - Робеспьер возражает неожиданно резко. Такая резкость за ним очень редко встречается. Особенно после болезни. – Мы должны избегать кровопролития. Демулен, как и Дантон, слишком давно в рядах Революции, чтобы вот так можно было просто взять и арестовать его.
-А Эбера можно? – фыркает Колло.
-Нужно, - вступается Сен-Жюст. – Демулен еще может быть…вернется на сторону Комитета.
Сам Сен-Жюст в это не верит. И ему не хочется ошибиться в этом неверии.
-В любом случае, на сегодня Демулен и Дантон не так опасны как Эбер, - сглаживает неловкость Кутон.
-Натравить их друг на друга…- все еще ворчит Бийо.
-Много кого можно натравить, - неприятно и холодно усмехается Колло, но это замечает только Кутон.
***
-Эбер арестован, - в комнате полумрак. Луи Сен-Жюст знает, что у Робеспьера глаза иногда болят от яркого дневного света, а солнце сегодня как будто бы издевается и светит нарочно ярко. Между тем – новость важна.
Слишком важна, чтобы позволить Максимилиану долго находиться в неведении.
-И как это прошло? - Максимилиан сидит в кресле, ссутулившись. Сейчас сложно было бы сказать, сколько ему лет. Болезненность и бледность, и эта усталая сутулость – все это делают его значительно старше.