– Хейли называет меня «Дом», – он завёл мотор машины, поняв, что дальнейший разговор вряд ли будет серьёзным. – А я её – Хей.
– Прямо как приветствие. Хей, Хей?
– И так бывает. Когда-то, лет десять назад, это было шикарным поводом для шуток. Она, вращаясь в кругах помешанных на языках лингвистов-недоучек, выяснила, что сокращение моего имени тоже значит в некоторых языках кое-какое слово.
– Какое? – Мэттью начал канючить, но Ховард лишь отмахнулся.
– Ничего интересного.
По приезде домой, Доминик почувствовал непреодолимое желание сказать Мэттью о том, что занимало его мысли. Между ними почти не было секретов – лишь те вещи, которые попросту не принято затрагивать. Он ощутил себя по-новому странно, едва услышав своё имя, произносимое Мэттью на выдохе. До-ми-ник, – тянул тот, заведомо зная, как это подействует на учителя; он умел быть очаровательно соблазнительным, но не пересекать грань, когда детская непосредственность начинала казаться расчётливой игрой.
– Ты манипулируешь мной, сам того не подозревая, – сказал Ховард, аккуратно прикрывая за собой дверь.
– Правда? – в глазах подростка вспыхнул нешуточный интерес.
– Спрашиваешь о совершенно невинных вещах, имея в виду нечто совсем иное, – Доминик резко шагнул к нему и заключил в объятья, тут же прижав к стене. Нависая над ним и тяжело дыша, он чувствовал, как уходит беспокойство относительно собственного контроля, а точнее – возможности его потерять. – А потом смотришь этим вот взглядом, будто бы не понимая, о чём я.
Он провёл ладонью по щеке Мэттью, и тот подался на это касание, ведя плечами. Они оказались совсем вплотную друг к другу – подросток раздвинул ноги, жадно хватая воздух распахнутым ртом и тяжело задышал, заполняя тишину прихожей этими волнующими сознание звуками.
– Я могу сделать для тебя что угодно, – начал Ховард, склоняясь ниже и касаясь губами скул подростка, на которых начали красочно расцветать розоватые пятна. – Всё, чего ты попросишь, едва осмелев. Но ты не делаешь этого, а только дуешься на меня, как девчонка.
– Эй! – Мэттью пихнул его локтем в живот и рассмеялся.
– У тебя хватает духу признаться в том, что ты смотришь порно до конца, но нет смелости сказать о том, чего бы ты хотел получить от меня.
– Мне… – он запнулся, краснея как в их самый первый раз, – так стыдно. Я хочу слишком многого, и понятия не имею, делают ли это настоящие… пары.
– Мы настоящая пара, – охотно подхватил Ховард, увлекая его к себе. – И я хочу донести тебя до спальни прямо сейчас, детка.
Беллами выдохнул потрясённо, и в следующую же секунду его подхватили на руки и сделали пару неуверенных шагов вглубь дома.
– Ты стал тяжелее, – шутливо произнёс Доминик. – Кажется, пора переставить вазочку со сладостями в другое место.
– Очень смешно, – Мэттью фыркнул и обнял учителя за шею, касаясь его щеки губами. – Отнеси меня наверх, Доминик.
Это и стало той самой последней каплей, которая однажды должна была переполнить озеро терпения.
***
– Я хочу, чтобы ты называл меня так всегда, – сказал Доминик, уложив Мэттью на постель и нависнув сверху. – Везде, кроме школы и родительского дома.
– А ты будешь называть меня полным именем?
– Столько, сколько ты захочешь, – он поцеловал его, ощущая то самое тепло в животе, по которому успел смертельно соскучиться.
Запрещая себе самую малость, Доминик лишний раз дразнил собственное либидо, которое изо дня в день не слишком вежливо напоминало о себе. Во снах, приходя в компании сладких воспоминаний; в учебном классе с образом Мэттью, задумчиво закусывающего кончик ручки зубами и глазеющего в окно; дома, когда свитер сползал с его плеча, обнажая светлую – нежную наощупь – кожу. Он умел быть соблазнительным, сам того не подозревая, а вздумав пококетничать, как в этот раз, выдавал себя с головой, но всё же… получая то, чего хотел.
– Доминик, – шепнул Мэттью, запрокидывая голову и выставляя шею, обхваченную серебряной цепочкой, – Доминик…
Он словно пробовал имя на вкус, произнося его по слогам, глотая первую букву и выдыхая последнюю в поцелуй. Тоска по тому, кто всегда был рядом, невозможность коснуться – так, как хочется, до дрожи и судорог. И желание, ощущающееся не только в воздухе, и растекающееся по венам, но и горячо упирающееся в бедро. Доминик отстранился и потянул с Мэттью школьную рубашку, оглаживая кожу и оставляя поцелуй в шею, задыхаясь от страсти и не смея решить, чего же он хочет больше; его мальчик был готов к чему угодно – заранее согласен на любой эксперимент. Он лежал на постели и отвечал на поцелуи, стенал совсем несдержанно, и в какой-то момент оказался на Доминике верхом, хватая за руку, пальцами направляя захваченную в плен ладонь к своему паху, и не говоря ни слова, второй рукой расстегнул ширинку на своих брюках и закрыл глаза. Всё происходило в молчании, и его таинство нарушалось лишь звуками, доносящимися из открытого окна, и стонами – тихими или же высокими, с надрывом.
Несколько движений – уверенных, даже властных, и Мэттью оказался вновь прижат к постели, только теперь полностью обнажённый. Намеренно играя в молчанку, он не стесняясь стонал, распахнув рот, и Ховард не спешил давать ему передышку. Подобное можно было со всей уверенностью назвать занятием любовью, самой естественной из всех вещей, которой могли заниматься два человека. Они были влюблены друг в друга без оглядки и испытав тысячу и одно сомнение, но оказавшись в конечном счёте здесь и сейчас – уверенные в своих чувствах и в самих себе. Все беспокойства словно выброшены за борт, оставлены за закрытыми дверями, смыты тёплым весенним дождём, распаляющим ещё больше. Доминик знал, что слова сегодня не нужны, а Мэттью принял это негласное правило с удовольствием, раздвигая ноги и жмурясь от накатывающих эмоций. Ховард отстранился и, дождавшись внимания, принялся раздеваться сам. Рубашка, ремень из петелек, брюки и бельё – всё отправилось на пол; он снова вернулся на постель. Разглядывая красивое тело под ним, он не испытывал ничего, кроме жажды продолжать. Мэттью был откровенен в жестах и желаниях, и Доминик застал его лежащим на спине и облокотившимся на локти, ноги согнуты в коленях, а бёдра раздвинуты… Кажется, возбуждение, и без того сильное, увеличилось в сто крат. Он подобрался к подростку осторожно, улыбаясь и стараясь не демонстрировать нетерпение. Казалось, что лето наступило раньше срока, но они оба знали, что этот вечер не станет тем самым днём. У каждого события есть своё место во времени, и промедление, ровно как и торопливость, может иметь неприятные последствия.
Доминик опустился вниз и, ухватив Мэттью под бёдра, поцеловал в чувствительное местечко под коленкой, о котором помнил и думал чаще положенного. Получив в ответ смущённое хихиканье, двинулся дальше и, оглаживая пальцами гладкую и светлую кожу, прильнул к ней губами, наслаждаясь реакцией. Беллами замолк, задышал чаще и опустил нерешительно руки на голову Доминика, перебирая пальцами светлые спутавшиеся от ветра прядки.
– В такие моменты мне хочется сказать о том, как красиво ты выглядишь, – прошептал подросток, облизывая губы.
– Такие моменты? – беззлобно усмехнулся Ховард. – Их было так мало.
– Все три раза запомнились мне достаточно… отчётливо, – игриво двинув бровями, Беллами попытался притянуть учителя к себе, но тот махнул головой и улыбнулся многозначительной улыбкой.
– Ты должен обещать, что будешь откровенен со мной, – сказал он, касаясь щекой внутренней стороны бёдра подростка.
Возбуждение обоим было игнорировать довольно сложно, и Доминик сдерживался из последних сил. Рука скользнула Мэттью в пах и, пройдясь дразнящим касанием, сжалась пальцами вокруг возбуждённого члена.