– Я обещаю… это, – выдохнул тот и всхлипнул, зажмуриваясь и напрягая бёдра, между которыми расположился Доминик. – Если ты пообещаешь не прятаться от меня до июня.
– Обещаю, детка, – произнёс Ховард и ухватил Мэттью под колени, переворачиваясь вместе с ним. – Давай же, делай что хочешь.
Беллами растерянно заморгал, покраснев ещё больше. Но, кажется, его руки ничуть не смущались подобного открытого во всех смыслах положения – он ухватил плечи учителя пальцами, вздохнул глубоко и, склонившись к самому уху, прошептал:
– Я хочу снова почувствовать твой язык там, – он прижался теснее, елозя обнажённым телом, и Доминик мог чувствовать всё и сразу, тоже оставшись без одежды. – Вернуться в ту парижскую ночь, когда…
– Нам не нужно прошлое, мой мальчик, – прервал его Ховард, оглаживая выступающие позвонки и лопатки кончиками пальцев. – У нас есть настоящее.
– Только… – Мэттью смутился окончательно, сделавшись пунцово-красным. – Мне нужно в душ.
Доминик рассмеялся и выпустил его из объятий.
– Возвращайся ко мне скорее.
***
Мэттью мог быть ласковым и отзывчивым, смущающимся собственных желаний и тех действий, которые с ним совершали. А мог быть и совсем другим – принимающим с едва скрываемым желанием, жадным до откровенных касаний и будто бы почти развязным. Доминик не разделял для себя две его ипостаси, прекрасно зная, что тот мог задыхаться от ощущений и направлять в нужном положении, нахально орудуя руками, а в следующее же мгновение прятать пылающее лицо в ладонях, смущённо выдыхая и кусая губы.
– Я люблю, когда ты такой, – прошептал Доминик, целуя Мэттью в живот, не прекращая двигать рукой по его члену.
– Какой? – не отнимая рук от пылающих щёк, спросил Беллами.
– Настоящий. Не пытаешься делать вид, что знаешь о том, что будет в следующее мгновение; смущаешься так же, как в первый раз, гладишь меня по волосам, не зная, куда деть руки.
– Я… и в самом деле не знаю, – он опустил ладони Ховарду на голову и повёл ими ниже, соскальзывая кончиками пальцев на шею. – Но мне нравится касаться тебя, когда ты делаешь это.
– Это? – Доминик игриво приподнял брови, облизывая и без того влажные губы. – У всех вещей есть свои имена.
– Пускай и так, – за эту улыбку можно было отдать что угодно, особенно когда Мэттью не желал смотреть в глаза тому, кто, вальяжно расположившись между его бёдер, ласкал его между ног.
Он скользнул языком к головке, прикрыл глаза и позволил себе отдаться ощущениям именно так, как хотел несколько недель подряд. Втягивая щёки, сжимая губы плотным кольцом, не забывая оглаживать Мэттью везде, куда могли добраться пальцы – к соскам, подрагивающему от удовольствия животу, между ягодиц, проходясь дразнящим касанием, но тут же исчезая. Растягивать прелюдию нравилось им обоим – Беллами отталкивал его иногда, тяжело дышал и одними только жестами просил дать передышку, чтобы продлить то, что происходило, как можно дольше. Доминик послушно подтягивался наверх, целовал его до изнеможения, стараясь не наследить, кусал в шею, посасывая чистую до скрипа кожу, и снова возвращался пальцами вниз, раздвигая ягодицы и надавливая указательным пальцем между них.
– Сделай что-нибудь, – требовательно захныкал Мэттью, когда в очередной раз Ховард убрал руку, подхватывая ею его под коленкой.
– Что, детка?
– Ты уже делал это, почти проникал в меня, я хочу… Мне нужно, Доминик.
– Неужели? – тот улыбнулся широкой, почти безумной улыбкой, ощущая, что ещё немного, и он сам потеряет голову от желания, плавящего сознание.
– Ты хочешь пальцы – внутри? – спросил он, выдыхая последнее слово Беллами в губы. Тот распахнул глаза, покраснев, кажется, сильнее, хотя это и не было возможным. – Почувствовать их, смазанные, растягивающие, подготавливающие к самому главному?
– К самому главному? – Мэттью распахнул рот, непонимающе глядя перед собой.
– Я могу показать тебе то, что буду делать совсем скоро. Ласкать тебя языком, смазывая слюной, а после – проникать пальцами, добавляя один за другим и сводя тебя с ума только этим.
Мэттью ничего не ответил, только всхлипнул, когда почувствовал снова то самое давление. Доминик хотел получить разрешение, несмотря на то, что его несло так, что остановиться он бы не смог, даже если бы сильно захотел.
– Ты позволишь мне? – вкрадчиво спросил он, обнимая подростка за плечи и переворачивая на живот. Он прижался к нему сзади и для пущего эффекта навалился сверху, касаясь возбуждённым членом его ягодиц.
– Да, – прошептал почти неслышно Мэттью.
– Ты хочешь этого?
– Боже… – он вытянул руки вперёд и ухватил подушку пальцами, утыкаясь носом в светлую ткань. – Ты знаешь ответ, я хочу этого с Рождества… когда ты гладил меня там, а я не знал, как буду смотреть тебе в глаза наутро…
– Зато я знал, – усмехнулся Доминик, целуя его в шею и чувствуя касание волос ко лбу. Отросшие прядки щекотали кожу, а запах сводил с ума ещё больше. – Знал, что буду думать об этом каждый день, даже тогда, когда убеждал себя почти окончательно, что больше не позволю себе подобного до определённого момента.
– Какого момента? – Мэттью, кажется, успокоился, повернул голову вбок и даже улыбнулся.
– Когда ты захочешь сам, и поймёшь, что готов.
– Я готов, и хочу, и…
– Тсс.
Доминик резко отстранился и ухватил его под живот, ставя на колени. Мэттью удивлённо обернулся, но тут же свесил голову, смущённо стеная, когда Доминик поцеловал его в копчик и раздвинул ладонями ягодицы. Он любовался тем, что видел, представлял и запоминал этот момент вновь и вновь, прекрасно зная, что вряд ли позволит себе ещё раз подобное до начала лета. Впереди были два месяца томительного ожидания, и эти воспоминания должны были стать лучшими спутниками одиноких вечеров.
– Не шевелись, – сказал он и слез с постели. Мэттью кивнул и уткнулся носом в согнутые локти.
Доминик в три шага добрался до шкафа, распахнул его и оглядел полку, пытаясь вспомнить, где может лежать то, что ему, несомненно, сегодня понадобится. Находка обнаружилась не сразу, но возбуждение вряд ли можно было чем-либо унять. Мэттью послушно стоял на коленях, отказываясь смотреть по сторонам и что-либо спрашивать. Он ждал и доверял Ховарду, и тот, оказавшись вновь позади него, прижался сверху, целуя в плечи и успокаивающе поглаживая по спине.
– Я не сделаю ничего из тех вещей, которые тебе не понравятся.
– Я знаю, – Мэттью кивнул. – Но понятия не имею, что мне нравится, а что нет.
– Ты правда так думаешь? – Доминик усмехнулся. – Думаю, тебе определённо нравится это.
Он ухватил Беллами за бёдра, притянул к себе и без каких-либо церемоний провёл языком между ягодиц, задержавшись ненадолго там, где горячая плоть принялась пульсировать, требуя продолжения. Подросток застонал, раздвинул ноги шире и выгнул спину, демонстрируя абсолютную покорность и согласие на что угодно. Движения рождались словно сами по себе – Доминик ласкал его языком, успокаивающе гладил по спине, а после проскользнул к его животу и, пройдясь дразнящим касанием, обхватил уже влажный горячий член; капелька смазки тянулась от головки до самой постели. Доминик ухватил его под бёдра и уложил на спину, незамедлительно беря член в рот и сходя с ума от обилия ощущений. Вкус Мэттью, его пальцы в волосах, бёдра, сжимающие шею, стоны и всхлипы, перемешивающиеся с тяжёлым дыханием… Всё складывалось в невыносимо порочную картину, лишая рассудка и вежливо намекая, что это – только начало. Доминик не прекращал работать губами, прикрыв глаза, и вслепую нашарил крохотную бутылочку смазки, взяв её в руку. Он боялся нарушить созданную идиллию, поэтому действовал незаметно и тихо; выдавил слишком много, пролил на одеяло – но ему было плевать, пока Мэттью так отзывался на лёгкое поглаживание между ягодиц и поцелуи в живот. Аккуратно надавив сразу двумя влажными пальцами, он поднял голову, чтобы проследить за реакцией, которая не заставила себя долго ждать – подросток встрепенулся, свёл ноги вместе и удивлённо уставился на Доминика.