– Себя, – честно ответил Ховард. – Каждый раз я уговариваю себя, потому что удерживать твои порывы я научился лучше, чем свои.
– Тогда я… я должен сдерживать твои? Так делают настоящие пары?
– Тебе нравится эта фраза? – Доминик улыбнулся. – Они делают и так: помогают друг другу бороться с внутренними демонами, но иногда поощряют их, и это перерастает в нечто… волнительное.
– Волнительное?..
Звук приближающихся шагов было слышно издалека. Доминик отстранился от Мэттью, в один большой прыжок преодолел расстояние и уселся за стол, раскрыв первую попавшуюся книжку, шикая на того, чтобы он принял более естественное положение. Беллами повернулся к нему лицом, растерянно глядя и мгновенно белея от страха, и потянулся к сумке, доставая из неё тетрадь. Дверь распахнулась так, словно незваный гость заявился если не с целью их растерзать, то покалечить.
– Мистер Ховард, вас ждут… ученики, – заместитель директора, миссис Томпсон, оглядела их, чуть сдвинув очки на переносицу, и задала вполне закономерный вопрос: – Что здесь происходит?
– Мне понадобилась помощь мистера Ховарда с сочинением, и я… – на лице Мэттью появилось именно то выражение лица, которое было способно подкупить кого угодно, даже самого остервенелого любителя унизить ученические способности, – и я… и мы совсем потеряли счёт времени. Звонок уже прозвенел, да?
– Как вы могли догадаться, мистер Беллами, – её тон предсказуемо сменился на куда более мягкий, а на губах появилось подобие улыбки. – Вам тоже пора на урок.
Мэттью кивнул и стремительно исчез, оставляя Доминика с ней один на один.
– Поторопитесь, мистер Ховард, – она вышла в коридор, но вновь обернулась: – И не забудьте о дополнительных занятиях, на которые мистер Беллами тоже может прийти, если у него остались какие-либо вопросы.
Доминик кивнул, натянуто улыбнувшись, и, оставшись наедине с самим собой, приложил ладонь ко лбу, начав его нервно тереть. Он чувствовал себя более чем странно – ещё не покинувшее его возбуждение беспокоило не больше обычного, а пережитый стресс и вынужденное враньё и вовсе не трогали, словно он делал так тысячу раз. Подобная реакция удивила даже его самого. Он встал, отряхнул наконец брюки и, досчитав до десяти, покинул класс, направившись на урок.
***
Они встретились после школы, когда Доминик, проведя все положенные уроки, направился на стоянку, где его ждал Мэттью. Как правило, тот освобождался раньше и, за имеющееся в его распоряжении время, успевал прогуляться до продуктового магазина, купив там себе что-нибудь съестное. Когда Ховард вылавливал его на скамейке, стоящей недалеко от стоянки, тот был уже сыт и доволен настолько, что сходу начинал приставать, шутливо выворачиваясь, когда учитель пытался ухватить его за ухо или дать подзатыльник. Этот раз не стал исключением – они старались вести себя так, словно ничего не произошло; Доминик пытался быть осторожным в словах и действиях, усевшись на своё место и уставившись вперёд.
На исходе последнего урока он вспомнил тот сон. И хотел рассказать об этом Мэттью, чтобы непонимание, возникшее между ними, возымело иной смысл – ведь Доминик назвал его именем человека, которого когда-то самозабвенно любил, не из-за того, что перепутал их. Джим пришёл к нему во сне с самыми добрыми намерениями. Он улыбался ему, позволял смотреть на себя и ждал чего-то, чтобы окончательно раствориться в воздухе. И эти объятья оказались самым настоящим прощанием. Ховард пытался что-то сказать, но слова отказывались быть произнесёнными, и с губ срывались только жалкие выдохи, сопровождаемые паникой. Ему кивнули, улыбнулись и приложили палец к губам, призывая к молчанию. Слова не требовались, потому что они ничего не значили. Доминик даже и не думал забывать о нём, хранил память как нечто неприкосновенное, что невозможно вынуть из души и забыть в один прекрасный день. Джим, казалось, был благодарен ему за одно только это, и, прощаясь, прошептал одну единственную фразу:
– Будь счастлив.
И Доминик понял, что будет делать всё, что от него потребуется, чтобы выполнить это обещание, которое он даже не успел дать Джиму. Тот ушёл – окончательно и бесповоротно, обняв на прощание и едва ощутимо коснувшись губами его щеки.
Доминик рассказал об этом Мэттью. Тот слушал молча, даже не шевелясь, и под конец вздохнул – тяжко и совсем не наигранно.
– Я такой идиот.
– Не говори глупостей, – приободрил его Ховард, потрепав по плечу. – Ты ничего не знал.
– Я мог бы быть учтивей и применить хотя бы чуточку логики, потому что… Потому что за десять лет вы…
– Перестань, Мэттью, – Доминик сжал пальцы. – Здесь нет твоей вины.
– Каково это – так долго быть с кем-то? – спросил подросток.
Ещё в начале года он не посмел бы задать подобный вопрос.
– Спустя какое-то время это становится привычкой, – Доминик улыбнулся, погружаясь в воспоминания. – Ты знаешь, что можешь положиться на этого человека, оказавшись в какой угодно ситуации – в том числе и самой абсурдной. Он поддерживал меня во всех начинаниях, даже когда я вздумал начать рисовать картины.
– Ты рисовал картины? – Мэттью приподнял одну бровь в удивлении.
– Не очень долго. Все мои потуги на творчество заканчивались тем, что я выбрасывал накупленные материалы, а Джим потом по полчаса выуживал из мусорного ведра тюбики с краской и склеивал рисунки, над которыми я корпел по несколько дней… Он был по-настоящему терпеливым, а я не отличался этим качеством, прекрасно зная, что смогу положиться на него, когда оно потребуется.
– Мне хотелось бы стать для тебя такой же опорой, но я приношу только проблемы и беспокойства, – Мэттью окончательно повесил нос, во всех смыслах.
– Давай-ка мы съездим куда-нибудь? Может быть, в кино? Давненько мы с тобой туда не ходили.
– Ты так нагло переводишь тему разговора, – он рассмеялся и стрельнул глазами в сторону учителя. – Я согласен.
– Ты ничего не должен мне, я говорил об этом, и скажу хоть тысячу раз, если потребуется. Ты своего рода тот, кто должен брать, а не отдавать – я с радостью дарю тебе внимание, потому что мне нравится это делать. И я готов делать это столько, сколько захочешь именно ты.
– Больше всего мне стыдно за то, что я сказал Полу, что не хочу видеть тебя. Вдруг он что-нибудь заподозрит?
Доминик хотел бы рассказать ему обо всём, что имело место быть в начале января, но не имел на то права. Он сжал руль пальцами и завёл мотор, надеясь, что на этот вопрос Мэттью не требовался ответ. Тот больше не произносил ни слова, уткнувшись в телефон; он набирал то ли сообщения, то ли что-то ещё. Они выехали со стоянки, направившись в центр города, и через несколько минут Беллами начал болтать о прошедших выходных, не выдержав этой гнетущей тишины, нарушаемой только шумом мотора.
– Я включу радио? – между делом спросил он, рассказывая до этого про Кирка, который умудрился получить за день три удовлетворительных оценки; его сарказм по этому поводу и удивлял, и отчего-то восхищал.
– Почему нет? – Доминик сам сделал то, о чём Мэттью спрашивал, и салон незамедлительно наполнили звуки современной песни, в которой смысла было едва ли больше, чем в отстукивании пальцами импровизированного ритма по поверхности руля. – Как твоя песня? Ты дописал её?
Мэттью сжал губы и задрал нос. Это могло значить только одно.
– Я до сих пор не прочь помочь тебе с этим.
– Иногда мне кажется, что единственный дар, которым я обладаю, – это выискивание в книгах цитат об одиночестве. Тетрадь вот-вот закончится.
– Ты должен обратить внимание на что-нибудь другое, Мэттью. Быть может, то, что происходит между нами, найдёт определённый отклик в твоей душе, и рано или поздно ты закончишь песню.