– Как часто? – это было больше похоже на допрос с пристрастием, чем на разговор, интимность которого возрастала с каждым словом.
– А я тебе снюсь? – вместо ответа спросил Мэттью, чуть приподнимая голову, чтобы глянуть учителю в глаза.
– Достаточно часто, и я бы даже оставался доволен этим фактом, но всё же предпочту настоящего тебя, – Доминик сжал его колено и повёл пальцами выше, останавливаясь на середине бедра. – И я могу рассказать тебе о любом из них, если ты только попросишь, во всех подробностях.
Последние три слова он произнёс, наклонившись к Мэттью, а тот, ловя каждое слово, даже распахнул рот.
– Хочешь?
Тот незамедлительно кивнул.
– Тогда давай заключим сделку, – он снова сел прямо, по-прежнему позволяя ногам подростка покоиться на своих бёдрах, только тот теперь сидел, опершись спиной на подлокотник дивана.
– Какую ещё сделку?
– Ты рассказываешь мне о двух последних сновидениях, закравшихся в твою маленькую очаровательную голову, а я делаю ответную любезность, не жалея для тебя самых откровенных деталей.
Доминик откровенно блефовал. Сны снились ему так редко, что он даже не трудился их запоминать, а знакомые, практикующие осознанные сновидения, и того вызывали почти ощутимую зависть, ведь в подобных грёзах можно было не просто увидеть то, чего хотелось в обычной жизни, но к тому же и управлять процессом. Последним сном, который по странной случайности пришёл к нему с послеобеденной дрёмой, был привидевшийся визит Джима – с его грустной улыбкой, добрыми глазами и прощальными объятьями. Доминик часто об этом думал, переосмысляя и пытаясь уловить отголосок грусти в сердце. Но её место, вытеснив все трагичные подробности, заняли только воспоминания о лучших моментах. Первый шаг за порог их достроенного дома, каждая годовщина совместного проживания, проведённая в самых разных местах, первый серьёзный скандал – тоже вспоминающийся с улыбкой на губах – и, наконец, их последняя ночь. Доминик будто знал, что произойдёт нечто – может быть, и не столь трагичное, но в ту ночь он не желал выпускать его из своих объятий.
– Я согласен, – произнёс Мэттью, вырывая его из лёгкого забытья. Подросток резко поменял положение, взобравшись к учителю на колени, и призывно заглянул в глаза.
Тем не менее, Ховард мог выдумать только для него что угодно, описать любую из своих фантазий, которыми он грешил время от времени, запираясь в душе или лёжа на постели, откидывая одеяло, когда становилось так душно, что невозможно было нормально дышать…
– Начинай, детка, – приободрил он, опуская ладони на талию Беллами.
Тот охнул от удовольствия, облизал губы и прикрыл глаза, будто бы сосредотачиваясь.
– Позавчера ты пришёл ко мне во сне, даже не постучав в дверь, – чуть подумав, выдал на одном дыхании Мэттью. – Распахнул её, прошёл в гостиную и…
– Неужели я заявился к тебе домой? – перебил его Ховард, ничуть не жалея об этом, почувствовав, как на его плечах сжались пальцы.
– Да, совершенно бесцеремонно, даже не думая спрашивать, не занят ли я чем-нибудь… А вдруг я делал бы уроки или…
– Не увиливай, – Доминик ощутимо приложился ладонью по его заднице, и тот потрясённо выдохнул.
– Я не умею быть откровенным, потому что чувствую себя ужасно, говоря обо всех этих вещах.
– Ты дал своё согласие, помнишь? Это что-то вроде обмена, – руки почти невесомо поглаживали Мэттью по спине, то перетекая продолжительной лаской по лопаткам, то двигаясь вниз по позвонкам, пересчитывая их. – Ты не обязан говорить то, что кажется тебе… ужасно запретным.
Тот ущипнул Доминика за шею и рассмеялся, показывая язык.
– После всего, что ты делал со мной, слова кажутся пустым местом.
Это прозвучало в исполнении Беллами несколько устрашающе, отчего Ховард с сомнением глянул ему в лицо.
– Я делал?
– Ты, – Мэттью кивнул, – ты и твои умелые руки, а особенно… пальцы.
– Расскажи мне о моих пальцах, – Доминик улыбнулся, откидывая голову на спинку дивана.
– Ты снова делал это во сне. Я был в душе, а ты открыл дверь и скользнул ко мне за занавеску, прижимая к стенке и… – он замолчал, упрямо кусая губы и смотря куда-то в сторону.
– Тебе не нужно стесняться меня, – погладив его по волосам, Ховард заправил выбившиеся прядки ему за уши и замер ладонями на его щеках. – Я люблю в тебе всё, даже твой дурной характер и привычку не мыть за собой посуду.
– Эй! – Мэттью рассмеялся, и Доминик смог почувствовать это, под его пальцами растянулась довольная улыбка подростка.
Он повёл ладонями вниз, касаясь шеи, проскальзывая на мгновение за ворот рубашки, чуть расслабляя школьный галстук, а после, не встретив никакого сопротивления, только заслышав сбивчивое дыхание, шёпотом произнёс:
– Когда я и понятия не имел, что именно ты проявишь инициативу, целуя меня первым, я видел сон. Ты явился ко мне в класс и запер дверь, – начал Доминик и замолк, наслаждаясь произведённым эффектом.
– И… что же? – с любопытством спросил Мэттью, наваливаясь всем телом на учителя, обняв его за плечи и устроив голову у него на плече.
– Ты приблизился и уселся ко мне на колени, почти так же, как и сейчас.
– Правда? И что ты сделал? – это было больше похоже на допрос, но интерес Мэттью поощрял выдумывать и дальше, но Доминик старался не увлекаться.
– Что я мог сделать? Я понятия не имел, что это сон, но твои ладони заскользили по моему животу, оглаживали старательно и невинно настолько, насколько это вообще могло быть в твоём исполнении. Ты смотрел мне в глаза и спрашивал разрешения не столько у меня, сколько у самого себя, принимая очень важное решение.
Беллами сжал коленями бёдра учителя и громче засопел ему на ухо, даже и не думая что-либо говорить – он внимательно слушал.
– И что же я решил, мистер Ховард? – в его интонации скользило послушание, то самое, коим он приправлял свои реплики, будучи едва знакомым с учителем.
Тогда, в столовой, покупая ему чай; оставаясь после уроков, чтобы сказать одну единственную фразу, а после нестись со всех ног на автобус; высматривая среди учеников на обеденном перерыве, торча на улице, чтобы одарить одним единственным озорным взглядом и скрыться из виду, никак себя не выдав. Воспоминания кружили голову, а возможность касаться так, как захочешь и вовсе сводила с ума.
– Вы испугались и убежали, мистер Беллами, – выдал Ховард и, не сдержавшись, расхохотался, когда Мэттью надулся и сощурился. – Даже не попрощавшись.
– Так нечестно.
– Правда? Тогда поделись своим сном, а я отвечу тебе любезностью. Очень откровенной.
Кажется, в голове подростка начали вертеться огромные гайки, вынуждая хмуриться, выдавая проворачиваемый в его тёмной макушке умственный процесс. Его характер с натяжкой можно было назвать покладистым, но ощутимых проблем Доминику он не доставлял, поэтому его капризам хотелось потакать чаще необходимого, но всё же иногда приходилось выуживать что-то почти насильно. В такие моменты Беллами шёл до конца, капризничал и пытался перевести тему разговора – особенно, когда речь заходила о дальнейшем обучении в школе.
– Я был в душе, – наконец продолжил Мэттью; на его щеках привычно выступили красноватые пятнышки румянца, – ты отодвинул занавеску, скинул с себя всю одежду и прижался ко мне, обнажённый и… очень решительный.