– Если я не умру со стыда после, то…
– Тебе нечего и тем более некого стыдиться, Мэттью.
***
За окном сгущались сумерки, а солнце, почти спрятавшееся за горизонтом, из последних сил освещало макушки виднеющихся даже издалека низкорослых деревьев, рассаженных вдоль линии парка. Вид из окна единственной в доме спальни открывался не самый зрелищный, но закат украшал даже серый городской пейзаж.
Доминик бездумно коснулся лёгкого тюля занавески, чтобы получше разглядеть кого-то, покинувшего свой дом в столь поздний час; тот брёл неспешной походкой, удерживая на поводке собаку крупных размеров, пока та пыталась утащить сонного хозяина вперёд, да побыстрее.
По комнате разливалась мелодичная музыка. Вставив в проигрыватель первый попавшийся диск, Доминик понял, что композиции на нём исключительно инструментальные, берущие за душу с первых же нот. Подобный звуковой фон подходил к ситуации как нельзя лучше.
В коридоре скрипнули половицы, и через несколько секунд на пороге показался Мэттью – с растрёпанными и завившимися в кончиках волосами, замотанный в большое белое полотенце, которое они отыскали в ванной комнате, только оказавшись там.
– Что там? – спросил он, подходя ближе.
Прошлогоднее воспоминание встало перед глазами так отчётливо, словно это случилось не больше полугода назад. Его спальня, тихие шаги в коридоре и неловкое «Сэр?», доносящееся вместе с ними. Тогда Мэттью был не уверен если не в каждом движении, то уж точно сомневался в том, стоит ли ему так просто входить в чужую спальню едва одетым.
Теперь же он стоял рядом, вытирая волосы, и как только закончил, бросил его на пол, прижавшись сбоку. От него веяло теплом, и даже жара, нагревшая дом за день, не могла в этом с ним посоперничать.
– Там закат, – Доминик обнял одной рукой его за плечи и развернул к себе лицом.
Они несколько секунд смотрели друг другу в глаза, не произнося ни слова, – да и не было в этом никакой необходимости. Первым дёрнулся навстречу Беллами, буквально вжимаясь всем телом в учителя и повисая на нём всем своим незначительным весом, и этот поцелуй был другим, не похожим на предыдущие. В груди надсадно щемило от чувств, которые овладевали с каждой минутой всё сильнее. К любви, которую хотелось продемонстрировать как можно скорее, добавилось что-то ещё, и всё это оказалось проще всего обозначить одним словом – страсть.
– Если бы я знал, что мой день рождения так на тебя повлияет, – Мэттью запнулся и, ударившись головой о спинку кровати, когда они оба оказались на ней, всё равно продолжил: – то соврал бы тебе, что он в январе или феврале.
– Я бы всё равно узнал правду.
Доминик осыпал его шею, обхваченную цепочкой, на которой теперь болтался ещё и кулон, чередой поцелуев, не останавливаясь на одном месте надолго, чтобы не оставить красноватых следов, которые бы потом пришлось выдавать за аллергию и бессовестно врать насчёт вовремя выпитых таблеток. Тот в ответ коротко простонал, наконец давая волю чувствам, и пальцами ухватился за края подушки, на которую его деликатно уложили, вновь целуя в губы.
– Красивый.
Повторяться в этом направлении было удивительно приятно, но в этот раз Мэттью не стал спорить, лишь зажмурил глаза и распахнул чуть покрасневшие губы. Он чутко отзывался на каждое движение, цеплялся пальцами то в плечи Доминика, то вновь терзая ни в чём неповинную подушку.
– Мы столько раз были вместе, детка, – язык не слушался, словно полчаса назад они распивали что-то крепкое, что кружило голову и заставляло болтать лишнее, – но каждый раз всё по-другому, потому что ты особенный.
Мэттью тяжело дышал, гладкая и чистая кожа под пальцами стала чуть влажной от пота, и даже приоткрытое окно не спасало, потому что плотно задёрнутые шторы пропускали мало свежего воздуха и уж тем более не давали гулять по дому такому нужному сейчас сквозняку. Жарко было не только на улице, но и здесь. Беллами застонал, разводя бёдра в стороны, когда его лишили последней детали одежды, нависнув сверху.
– Разденься, – он посмотрел Доминику в глаза.
На том были только лёгкие домашние брюки, которые он успел натянуть, когда вышел из ванной. Если бы Мэттью велел ему прямо сейчас сделать что-нибудь совершенно бредовое и противоестественное, он бы выполнил его просьбу беспрекословно. Подчиняться этим ласковым приказам казалось таким правильным.
– Что ещё? – он усмехнулся, стаскивая с себя брюки; под ними ничего не было.
– Теперь всё идеально.
– Оставить музыку? Может быть, сделать тише, или…
– Просто прекрати суетиться, – Беллами улыбнулся.
На его щеках играл лёгкий румянец, который напоминал озадаченному Ховарду, что он по-прежнему умеет смущаться, волноваться и при этом быть невыносимо милым. Он встал на колени, подобрался ближе к учителю и посмотрел ему в глаза, кивая.
Будто бы только и ожидая этого, Доминик, мгновенно охваченный то ли похотью, то ли трепетным желанием, повалил Мэттью на постель и вжал в мягкость простыней и одеял, целуя в шею, спускаясь ниже, языком пробегаясь по выступающим ключицам. У него было согласие продолжать, и этого с лихвой хватило, чтобы всё тело охватило желание. Под кончиками пальцев будто бы искрилось, в груди сладко тянуло, а чуть пониже живота туго ворочалось возбуждение.
– Хочу, чтобы всё было идеально.
– Всё и так идеально, – Беллами низко застонал, больно цепляясь пальцами в волосы Доминика.
Ховард спустился с поцелуями ниже, щекотно подышал в пупок и накрыл губами горячую плоть.
– Хорошо? – он обхватил пальцами твёрдый, чуть влажный член и сдвинул крайнюю плоть, обнажая розовую головку.
– С тобой всегда хорошо, – губы Мэттью тронула нерешительная улыбка.
Он продолжал тяжело дышать, поджимал пальцы на ногах и водил ладонями по одеялу, то цепляясь в него, то возвращая руки Доминику на голову, чтобы пару раз провести по волосам и сжать в самый ответственный момент. Губы сомкнулись на головке, обхватили плотнее и двинулись дальше, вбирая в себя почти весь член. Доминик зажмурился от удовольствия, замычал и закрыл глаза, позволяя себе отдаться процессу. Под пальцами было горячо и чуть влажно – не все капли воды после душа испарились с тела Мэттью.
– Твоя щетина колючая, – Беллами глухо хихикнул, прикрывая рот ладонями.
Он больше не смущался, принимал ласки как должное и даже смел упрекать Доминика.
– У тебя её и вовсе нет, – тот не остался в долгу, пальцами свободной руки, которыми он гладил Мэттью по бёдрам, скользнув между его ягодиц и осторожно надавив.
– Ещё немного… – прошептал подросток, не уточняя о чём именно говорит.
Всё было понятно и без слов – больше действий, меньше разговоров. Ему нравилась настойчивость, а Ховард любил её проявлять почти так же сильно, как и любил самого Мэттью, который дрожал под его пальцами, то стыдливо сдвигая бёдра, то порочно демонстрируя всего себя, выгибая спину и отчаянно стеная.
– Нас никто не услышит, – пообещали ему, осторожно касаясь чувствительной кожи, чуть надавливая, но никуда не торопясь. – Ты можешь говорить что угодно, шептать любые глупости, просить меня, кричать…
В ответ Беллами только застонал, когда губы вернулись на его член, обхватывая головку и вбирая почти всю длину в рот. На кончике члена выступила первая горьковатая капля, которую Доминик тут же слизал, жмурясь от удовольствия и выказывая свою благодарность очередным контактом губ с чувствительной головкой. Эту прелюдию можно было растягивать насколько угодно долго, потому что оба наслаждались процессом и знали, что торопиться некуда. Но уже через несколько минут Мэттью оттолкнул учителя от себя и сам прижался к нему, резво взвившись на месте.