Дальше Доминик почти не слушал. Вежливо получив всю изливаемую на него информацию, он пару раз кивнул и мысленно вернулся к «новому учителю неизвестно каких предметов».
– Как зовут нового учителя?
– Не поверите! – Джесси усмехнулся. – Так же как и вас.
– Любопытно, – Ховард через силу выдавил подобие улыбки. Если до этого момента у него и были какие-либо сомнения в том, что Мэттью приврал об Андерсоне, чтобы привлечь к себе внимание, то теперь они развеялись, оставляя после себя нервозность и незнание относительно того, что же нужно предпринять.
– Мистер Эндрю… Или Амберсен… Не помню, – мужчина пожал плечами. – Может быть, Андерсон?
– Может быть.
– Знаете, скоро у учеников и учителей начинаются каникулы, и я наконец отдохну от бесконечного круговорота сплетен, которые на меня изливают в столовой. Не успеваю я зайти туда, как меня окружают эти… прелестные миссис, засыпая вопросами и наперебой рассказывая о том, что случилось за день. Странно, но о том, что вы уволились, я узнал только сегодня утром.
Ховард потупил взгляд, почувствовав себя нелепо. Он и подумать не мог, что Джесси был настолько осведомлён по поводу всего того, что его никоим образом его не касалось.
– Но я с радостью пропущу вас наверх, если вы пришли по делам. Хорошего дня, сэр! – он подмигнул Доминику и вернулся на своё место, продолжая смотреть в окно возле своего рабочего стола.
***
Мэттью влетел в класс с горящими глазами, даже не пытаясь вести себя тише. Захлопнул за собой дверь, пару раз судорожно вздохнул и уставился широко открытыми глазами на Ховарда.
– Что ты здесь делаешь?
– Пытаюсь разобраться в сложившейся ситуации.
– Разве ты можешь что-либо сделать?
– Что я не могу делать, так это бездействовать. Я намерен импровизировать.
Беллами фыркнул и привалился к двери, расслабленно выдыхая.
– Знал бы ты, сколько раз, сидя за этой партой, – он указал на последний ряд, – я думал о том, что ты мог бы сделать, если бы мы оказались один на один в кабинете. Если бы был обеденный перерыв и никто бы даже и не думал подниматься сюда. Кому вообще могло бы взбрести в голову идти в класс тогда, когда можно побыть на улице?
– Разве что тебе.
– Ты сам меня позвал. Мы с Крисом и Морганом были за школой.
– Дай-ка угадаю, вы курили?
Мэттью поражённо уставился на Ховарда и мгновенно покраснел.
– Мне бы больше понравилось, если бы ты развил мою мысль, – он поджал губы и вскинул подбородок.
– Значит ли это, что если я коснусь поцелуем твоих губ, я вновь почувствую вкус табака? – Доминик шагнул ближе.
– Может быть.
– Значит ли это, что теперь ты будешь таскать мои сигареты и давать Мэрилин повод подозревать меня ещё больше?
– Я не…
– Если она почувствует этот запах, – Ховард встал к нему вплотную и повёл носом, вдыхая едва уловимый аромат дешёвых сигарет, – то в первую очередь подумает, что я, как твой наставник, не научил тебя хорошему?
– Ты научил меня многому, – рука Мэттью коснулась запястья учителя, но тут же исчезла. – И хорошему, и плохому, но разве это делает плохим тебя?
– Плохим меня делает то, что я заявился в школу, позвал тебя сюда и понятия не имею, могу ли я позволить себе хотя бы стоять рядом с тобой. Плохим меня делает и то, что я не знаю, нужно ли мне бояться за тебя, ведь ты и сам теперь способен дать отпор этому человеку.
Внезапно на них обрушился громогласный шум школьного звонка, оповещающего всех о том, что пора разбредаться по классам и продолжать получать необходимые и не очень знания. Беллами попятился назад, схватил свою сумку и напоследок, резко прижавшись к Доминику, поцеловал в губы, крепко сжимая в объятьях. А после, неприлично довольный и с сумасшедшей улыбкой, унёсся прочь, ничего не говоря. Этот невозможный ребёнок поражал своей любовью к импульсивному поведению и нелогичностью. Он мог быть едва ли не на грани истерики, но уже через несколько минут самозабвенно смеялся, развеселившись из-за какой-нибудь глупой шутки. Несмотря на то, что с ним иногда бывало непросто, все его странности складывались в одно очаровательное единое целое.
Покидая класс, где было проведено множество уроков английского и литературы, он не смел оглядываться. Попрощаться со школой окончательно ему довелось ещё в последний рабочий день, ведь именно тогда он решительно закрывал аудиторию с мыслью о том, что больше сюда никогда не вернётся. Теперь же обстоятельства складывались несколько иначе, и ему было прекрасно известно, что третьим уроком у учеников никогда не стояло его предметов, а это значило, что он наверняка застанет нового учителя в кабинете, где собирались и другие представители этой благороднейшей профессии.
Дорога до учительской была заучена до тошноты. Четыре лестничных пролёта, семьдесят две ступеньки и три крутых поворота, прежде чем уткнуться в красивую высокую дверь, из-за которой то и дело доносился женский смех. Доминик тоже любил считать, особенно когда рутинность каждого шага предсказывала сама себя, не предвещая ничего особенного. Он смог выпутаться из неё по весьма странной причине, о которой никому необязательно было знать.
Вежливо постучавшись, он распахнул дверь и заглянул за неё, ожидая увидеть кого угодно в такой час. Как правило, он не следил за чужим расписанием, не смотрел высокомерно, если кто-либо опаздывал на занятие и вообще вёл себя максимально отчуждённо в те моменты, когда это было позволительно. Проявлять интерес к чужому распорядку дня казалось чем-то вопиющим, и в ответ он получал то же самое, никогда не удостаиваясь упрёков от господина директора. Сам же мистер Брикман располагался этажом ниже, под самым носом у всех желающих, но добраться до него было не так-то просто.
На Ховарда незамедлительно уставились три пары глаз: две до боли в скулах знакомых и одна – что неудивительно – незнакомая. Доминик вежливо поздоровался со всеми и кивнул миссис Стаффорд, с которой он водил какие-никакие, но приятельские отношения и время от времени был не прочь угостить её чашечкой кофе. Оставшиеся же два учителя сразу же вернулись к своим делам, будто бы никто их ранее и не беспокоил. Внимательно вглядываясь в лицо человека, сидящего за столом, некогда принадлежащему ему самому, Ховард едва сдержался, чтобы не сделать нечто необдуманное.
– Мистер Андерсон?
Мужчина оторвался от лежащего перед ним листка и поднял взгляд.
– Чем могу помочь?
– Хотел бы переговорить с вами с глазу на глаз, если это возможно.
– Я, знаете ли, очень тороплюсь, – он многозначительно дёрнул бровями, – мой урок уже идёт.
– С каких это пор урок литературы стоит третьим по счёту? – Доминик усмехнулся и сложил руки на груди; учительницы, присутствующие в кабинете, мельком посмотрели на него, но тут же вернулись к своим делам, а мужчина, к которому он обращался так непочтительно, встал со своего места и театрально вздохнул.
– Раз уж вы настаиваете.
В коридоре близ кабинета стояла пронзительная тишина, и вряд ли их должен был кто-либо побеспокоить в ближайшие несколько минут. Доминик думал о Мэттью: всё, что он ни совершал в последнее время, так или иначе было связано с подростком. Каждый шаг сопровождался воспоминанием о его улыбке или грустном прищуре; о его осторожных и длинных пальцах, со временем научившихся многому; о его тихих шагах, сопровождающихся поскрипыванием половиц перед спальней. Всё делалось ради него, и даже сейчас, стоя перед человеком, которому хотелось плюнуть в лицо, Доминик изо всех сил держал лицо, пытаясь казаться дружелюбным.