– Я не хотел совать нос не в своё дело, – тихо сказал Мэттью.
Ховард хорошо знал, что тот никогда не посмел бы делать то, что делать не следовало. Но что произошло, то произошло – Мэттью добрался до коробки с фотографиями, которые тщательно отбирались последние лет шесть, и о которой Доминик зачем-то вспомнил вчера перед сном, решив перебрать каждую из карточек.
– Я не должен был оставлять это здесь.
– Он выглядит счастливым на этих фотографиях. Ты делал его счастливым.
– Надеюсь, что так и было, – Доминик оставил тарелки на столе, прошёл вглубь комнаты и устроился рядом с подростком.
– А он? Он делал тебя счастливым? – Мэттью взял один из снимков и провёл по нему пальцем, стряхивая несколько осевших пылинок.
– Всегда. Что бы ни происходило, – честно ответил Ховард, не представляя, как можно приврать в этой ситуации; в этом не было нужды.
– Я бы хотел стать для тебя такой же опорой и… приносить тебе радость.
Ухватив из пальцев Беллами фотографию, Доминик положил её па пол и обнял подростка за плечи, привлекая к себе.
– Детка, ты приносишь её. Ты и есть моя радость.
– Слишком сложно. Всё слишком сложно, чтобы быть правдой, – тот попытался вывернуться из рук Ховарда, но потерпел поражение, так и оставшись в объятьях, которые Доминик даже не думал размыкать.
Очередной переломный момент подкрался незаметно, но весьма кстати, потому как пережить все неприятности разом было всегда проще, нежели неделя за неделей получать их в качестве сюрприза на обед.
– Наша правда предельно проста. Мы вместе, несмотря ни на что.
– Будем ли мы вместе, если кто-то узнает? Будем ли мы вместе, если…
Доминик всегда давал Мэттью выбор. Право решать, что делать со своей жизнью. У самого же Ховарда подобного выбора уже не было: он исчез в тот момент, когда Мэттью впервые обнял его девять месяцев назад и сказал, что ему холодно. На душе и сейчас бы моросило, если бы не тонкие руки, неуверенно обнявшие в ответ; если бы не глаза, полные надежды и желания что-либо изменить.
– Будем.
Беллами тяжело вздохнул и прижался теснее, обвивая шею Доминика руками и утыкаясь носом ему в шею.
– Я достаточно подготовлен к любой из возможных ситуаций.
– Правда?
– Что бы ни случилось, у меня есть план действий. Знай это, но также не забывай о том, что ничего дурного не произойдёт. Только не теперь.
– Потому что всё дурное уже произошло? – Беллами фыркнул и отстранился, глядя бывшему учителю в глаза. На его губах играла едва заметная улыбка, обещая разразиться хорошим настроением в дальнейшем.
– Вот видишь. Даже несмотря на это ты всё ещё сидишь на полу моей спальни и чувствуешь себя не так уж и плохо, верно?
– Верно.
Мэттью отстранился и принялся собирать фотографии обратно в коробку, бережно укладывая каждую из них на своё место.
– Не убирай их больше и ничего не прячь от меня. Это часть твоей жизни, которую никак не отнять и не забыть.
Чувственная и понимающая – или, иначе говоря, принимающая – сторона Мэттью делала его именно таким, каким он и был, и за совокупность всех положительных и не очень качеств Доминик и любил его. Прошедшие месяцы ничуть не ослабили это чувство, напротив – казалось, что с каждым днём подросток занимал всё больше места в его сердце.
***
– Между прочим, мне уже шестнадцать, – заявил Мэттью на входе в кинозал, когда дамочка весьма грозной наружности преградила ему путь, надеясь выловить нарушителя возрастного ценза. Осмотрев подростка, она перевела сосредоточенный взгляд на Доминика, стоявшего рядом и усиленно делавшего вид, что он здесь ни при чём.
– Вверяю его вам, – подмигнув Ховарду, она отступила в сторону и пропустила обоих, закрыв за ними дверь.
По всей видимости, она даже и не смела догадываться о том, что они не просто прибыли сюда вместе, но ещё и, едва оказавшись в темноте и за закрытыми дверями, коснулись рук друг друга, ощущая себя эдакими преступниками, и проследовали на последний ряд, убедившись в том, что в зале, помимо них, никого больше нет.
– Что такого в этом фильме? – усевшись на своё место, спросил Мэттью. – Точнее, что такого, что я не видел?
– Как правило, в «между прочим, мне уже шестнадцать» молодые люди не только видят то, что покажут в этом фильме, но и пробуют всё на себе, – Доминик прошептал последние слова ему на ухо и вперился якобы внимательным взглядом в фильм, который, надо заметить, его нисколько не интересовал.
Беллами зашевелился спустя несколько минут, устроил голову на плече Доминика и довольно засопел, как мальчишка, наконец получивший желаемое. На середине фильма, успев увлечься весьма тривиальным сюжетом с вкраплениями постельных сцен – к счастью не гетеросексуальной направленности – пальцы Мэттью поползли чуть дальше руки Ховарда, которую подросток удерживал уверенной хваткой.
– Тебе нравится фильм? – галочки ради поинтересовался Доминик, расслабив плечи.
– Больше всего мне нравится то, что зал пустой.
– Подобные экранизации редко способны заинтересовать широкую публику, – говорить становилось всё сложнее, и тем более – держать себя в руках.
– Мне нравится вспоминать, – губы Мэттью оказались возле уха Ховарда.
Доминик задал вполне закономерный вопрос:
– Например?
– Помнишь, тогда – в кинотеатре? Это был первый раз, когда ты коснулся меня. Там.
– Здесь? – рука оказалась в области паха подростка; тот был одет в лёгкие светлые шорты и простую футболку с дурацким рисунком – то ли логотипом музыкальной группы, то ли со случайной надписью.
– Выше, – руку ласково повели в нужном направлении.
Это было лишь игрой, затеянной не для того, чтобы удовлетворить потребность в близости. Мэттью экспериментировал с собственной смелостью, а Доминик исследовал низы грехопадения и оттачивал азы самокопания, внезапно одолевшего его с вечера пятницы на субботу. Днём ранее он вновь встретился с Томом, и тот был настроен столь решительно, что не преминул напомнить о том, что у Беллами была бы совсем иная жизнь, если бы в неё не влез тоскующий по прошлому учитель английского и литературы.
– Он бы не прятался за закрытыми дверями, кого бы ни выбрал. Девчонку или парня.
– Он бы не выбрал девушку, – настаивал Доминик, не до конца уверенный в собственных словах, – мы обсуждали это много раз.
– Когда убеждаешь себя сам, гораздо легче врать другим. Неужели в шестнадцать ты твёрдо знал, что тебя интересуют исключительно члены?
Доминика позабавил этот вопрос. Он был изрядно пьян и не чувствовал себя смущённым этим разговором; более того: он нуждался в этом точно так же, как в порции виски, смешанного с какой-то сладкой дрянью, и всё это по какой-то ошибке называли коктейлем.
– Я знал, что мне нравятся члены, – выпив с очередным немым тостом, Ховард поставил рюмку на стол, – и он знает, что ему нравятся члены, этого вполне достаточно. Если когда-нибудь он придёт ко мне и скажет, что хочет жениться на чёртовой Мэри Томпсон и завести с ней выводок детишек, я не стану ему перечить.
– Ты знатно перебрал, – Том не позволил Доминику выпить очередной шот, – раз уж говоришь подобное.