– Я ничем не лучше него, – сказал он в конце концов, прикусывая нижнюю губу.
Мэттью помолчал с минуту, внимательно разглядывая его, и Доминик даже боковым зрением увидел, сколько нежности отразилось на его детском лице, не отягощённом сложным жизненным опытом, но имеющим проблемы, которые не должны были случаться с подростками в его возрасте. Пытаясь отвлечься от подобных мыслей, Ховард только крепче обнял Беллами, и тот вздохнул порывисто и как-то излишне тяжко.
– Я сам захотел этого, – произнёс он после очередной многозначительной паузы после тяжкого вздоха. – Это всё меняет.
– Это ничего не меняет, – Доминик успокоился и теперь не чувствовал себя так ужасно.
– Какая разница, сколько мне? – Беллами сощурился, сжимая пальцами плечи учителя.
В последние дни Доминик находился в постоянном напряжении, пребывая в нём едва ли не двадцать четыре часа в сутки, и успокоить расшалившиеся нервы и паранойю ничем не удавалось. Он читал смежную с этим щекотливым вопросом литературу, бродил по форумам, вычитывая одну диковинней другой историю, и погружался в пучины отчаяния с каждой строчкой ещё больше. Все, как один, твердили о том, насколько это аморально и неестественно – подобные отношения никогда не приводили к чему-то хорошему, и, в конце концов, зачастую приводили к весьма печальным последствиям, которые можно было бы и не озвучивать.
– Вы слишком много думаете, сэр, – прошептал Беллами, касаясь носом щеки Доминика. – И громко.
Ховард усмехнулся и оставил лёгкий поцелуй ему в щёку, пытаясь этим успокоить мечущееся сознание, хоть шансов обрести покой у него было призрачно мало.
– Должен же хоть кто-то думать о последствиях.
– Мы уже говорили об этом, не будьте занудой, – Беллами нахально прикусил Доминика за подбородок и слез с него, укладываясь рядом, и от этого стало легче дышать.
– Моё занудство должно уберечь нас от необдуманных действий, – пробормотал Ховард, не особенно надеясь, что его услышат.
– Особенно учитывая, что вы продумали всё наперёд уже пару десятков раз.
Дерзость Беллами имела свою прелесть, учитывая то, что он позволял себе подобное не слишком часто, и поэтому это звучало очаровательно и возбуждающе – длинный язык Мэттью умело обрекал мысли Доминика в слова, даже не подозревая о том, насколько он был прав. Он всего лишь предполагал, скрывая это за очаровательным кокетством, помешанным со смущением от собственной дерзости, но при этом был настолько близок к разгадке грязных помыслов Ховарда, что становилось неловко. Не то чтобы ему было стыдно за мысли, периодически вспыхивающие в голове, особенно вечером перед сном, или рано утром, когда он просыпался раньше будильника минут на десять… Но в его голове всё ещё крепко держалась маленькая, но стойкая плотина против дурных мыслей, которую должно было прорвать со дня на день, учитывая то, что Мэттью позволял себе вытворять.
Беллами не был слишком настойчив в своих порывах, потому что он и сам смущался больше обычного, когда дело доходило до момента, когда он чувствовал под собой возбуждение Доминика, позволяя ощутить то же самое в ответ. Но он обладал какой-то особенной властью над Ховардом, и каждый раз невольно вспоминалась маленькая и вредная Лолита, крутившая Гумбертом так, как того хотелось исключительно ей. Ассоциации с капризной нимфеткой Доминику не нравились, потому что его Мэттью был совсем другим – чутким и понимающим, ласковым и одиноким настолько, насколько и он сам. И при этом невинным от макушки до пяток.
– Это единственное, что я могу себе позволить, – как ни в чём не бывало произнёс Ховард, проскальзывая ладонью под свитер Беллами, оглаживая горячую и гладкую кожу.
– Думать или… гладить меня вот здесь? – Мэттью надавил пальцами на руку Доминика и прикрыл глаза, придвигаясь ещё ближе, отчего их дыхание резво смешалось воедино.
– И то, и другое. Думать для меня иногда – предел честности перед самим собой.
Фыркнув, Мэттью коснулся носом щеки Доминика и повёл ею ниже, снова заставляя задышать быстрее.
***
Первая неделя каникул подходила к концу, и Беллами стал чаще вытаскивать Доминика на прогулки, а после приглашал к себе домой, наперёд зная, что Пол всё равно не придёт. Последние дни тот отзванивался, чинно обещал, что придёт завтра, а потом всё повторялось, и не то чтобы кто-то особенно расстраивался по этому поводу. У Ховарда была возможность чаще бывать с Мэттью, когда тот говорил, что бывает излишне часто в его доме, и это может вызвать подозрения у наблюдательных соседей; Доминик кивал, слушая сбивчивые объяснения Беллами в трубке, начиная на ходу собираться. Каждый раз, проскальзывая в квартирку, где жила семья Беллами, он чувствовал себя если не преступником, то хотя бы мелким злоумышленником, которому позволили посидеть за праздничным столом, а он после унёс все серебряные ложки.
– Какое дурацкое сравнение, – рассмеялся Мэттью, обнимая Доминика, когда тот оказался у него на пороге. – Наши соседи – это исключительно престарелые дамы с кошками, которые выходят на прогулку только ради воскресной мессы, и то не всегда. Они даже в окна не выглядывают, чтобы посмотреть, кто пытается открыть дверь с утра пораньше, потому что замок так часто заедает…
Доминик кивнул, позволяя Беллами стащить с себя шарф, и приятное трение на шее исчезло вместе с тёплой тканью, уберегавшей его от сильного ветра на улице. Ловкие пальцы скользнули к верхней из пуговиц, на чёрном пальто и принялись вытаскивать одну за другой из петелек, а Ховард заворожённо следил за этим действом, боясь даже лишний раз моргнуть, оглядывая сосредоточенное лицо Мэттью, переводя взгляд на его руки, проворно лишающие его верхней одежды.
– Когда люди перестают быть осторожными, забывая продумывать каждый шаг наперёд, случаются неприятные вещи, – неопределённо произнёс Доминик, проходя вслед за Беллами в гостиную.
В комнате были плотно задёрнуты шторы, и, несмотря на то, что за окном был день, всё же оказалось сложно разобрать хоть что-то, кроме спины Мэттью, обтянутой светлым свитером, ярко выделяющимся в полумраке. Его хрупкая фигура притягивала к себе, и Доминик не отказал себе в удовольствии прижаться к нему, когда тот склонился над столом, что-то быстро разглядывая, сверяясь с каким-то листком; видел ли он что-то в темноте, было сложно сказать.
– Мы можем быть неосторожными здесь, наедине, как думаете? – прошептал тот, когда Ховард обвил его талию руками, касаясь ладонями живота.
– Именно поэтому я и позволяю себе подобное, когда остаюсь с тобой, – Доминик кивнул и чуть наклонился, чтобы коснуться подбородком плеча Мэттью, прижимаясь щекой к его шее.
Пытаясь изо всех сил вспомнить, с какими ощущениями он принимал от своей первой «любви» внимание в юности, Доминик потерпел маленькое поражение – в голове было девственно пусто, потому что единственным ярким впечатлением за всю жизнь для него оставалось знакомство с Джимом – светлым и чутким, понимающим и поддерживающим в любую трудную минуту, вне зависимости от того, как Ховард себя вёл в той или иной ситуации. И Мэттью не был жалкой заменой ему, потому что оставался особенным, не менее честным и очаровательно невинным в своих поступках, в которых было сложно узреть меркантильный подтекст.
– Что было бы, если бы я не позволил тебе поцеловать себя тогда? – спросил Доминик, замирая, чувствуя, какая под пальцами горячая кожа, и вслушиваясь в дыхание Мэттью.
– Вы бы позволили, – самодовольно ответил тот. – Я чувствовал, что вам понравится, поэтому сделал это. В противном случае, мне пришлось бы приложить очень много усилий, чтобы реже попадаться вам на глаза…