В звенящей тишине комнаты телефон завибрировал особенно громко, оповещая тихим переливом мелодии о входящем сообщении. Доминик потянулся вновь к мобильному, осторожно обхватывая его пальцами, и открыл мигающий конверт осторожным касанием к экрану.
«Хочу, чтобы вы были рядом»
Доминик вздохнул внезапно тяжко и, уложив телефон аккуратно рядом с собой, спрятал лицо в руках, одновременно чувствуя себя и самым счастливым человеком на планете, и напротив – неприлично несчастным. У него был Мэттью – его Мэттью, луч надежды в темноте бесконечной череды трагедий, его мальчик, готовый отдать ему всё, что только попросишь, но он всё ещё был подростком, с его непостоянством и влюбчивостью, которые могли разрушить их маленькую запретную идиллию в один из дней совершенно внезапно. Он обещал, что никаких последствий не будет, и Доминик верил ему, но справилось бы его сердце с подобной потерей? Очередной несправедливой и грубой, и всё это, случись оно, окончательно сможет уничтожить веру Ховарда не только в себя, но и в остальных людей.
Но Мэттью был с ним, писал трогательные сообщения, целовал осторожно, напрашивался на ласку и принимал смущённо комплименты, опуская глаза и едва ли не краснея от удовольствия. Он был рядом, обещал касаниями очень много и, не клянясь в вечной любви, всё равно дарил её так, как мог – самозабвенно и без задних мыслей о том, что могло бы быть, просто потому, что ему и в голову не приходило задумываться о том, что будет в ближайшем или не очень будущем. Беллами жил одним днём, как и остальные подростки, наслаждался юностью, пускай и немного иначе, чем другие, но всё равно ощущал себя счастливым, несмотря на многие потери для такого юного возраста.
***
Звонок разорвал тишину внезапно, и трель мобильного телефона действовала на нервы крепко спящего Ховарда даже больше утреннего будильника. Он перевернулся на другой бок, хмурясь, и потёр лицо рукой, пытаясь вынырнуть из полупьяного состояния, в которое он себя методично вгонял, глотая рюмку за рюмкой крепкого коньяка, который ему презентовали на работе, нелепо украсив красной лентой, словно он был каким-то двадцатилетним юнцом, предпочитающим широкие жесты и средней шикарности подарки. Хотя, подумал Доминик, в последнее время он вполне успешно радовался и этому, становясь внимательным и жадным до мелочей, касаемых исключительно Мэттью. На экране высветилось именно его имя, демонстрируя фотографию с его довольным лицом. Этот снимок они сделали вместе – Беллами сидел на стуле в зимнем саду, расположившись в откровенно вальяжной позе, и кривлялся, пока Ховард пытался сделать нормальное фото для того, чтобы поставить его на заставку мобильного телефона.
– Алло? – Доминик ответил хрипло, садясь на постели.
– Сэр, – голос Беллами был почти таким же, глухо искажаясь из-за телефонной связи; на заднем плане что-то отчётливо шумело, сбивая с толку.
– Мэттью, – стандартный обмен обращениями был завершён, но столь поздний звонок так и не был объяснён.
–
На часах светилось 01:12 после полуночи, а за окном, в которое Доминик без особого интереса глянул, густел непроглядный мрак, сопровождаемый белыми крупными хлопьями, падающими на и без того мокрый асфальт.
– Я в ванной, – прозвучало внезапно в трубке.
– Боже, – выдохнул Ховард, прикрывая глаза.
Под веками ярко вспыхнули образы – один горячей другого, воспламеняя так быстро, что сил сопротивляться уже не оставалось.
– Мамы нет дома, – Мэттью вздохнул громко, а Доминик невольно раздвинул ноги, укладываясь на спину, – она ушла к миссис Майлз, и у меня есть возможность издавать какие угодно звуки. Мне так хочется ими поделиться с вами.
Он застонал в трубку, тонко и как-то по-девичьи нежно, и Ховард задышал чаще, окончательно ощущая, как сон покидает его, оставляя после себя затуманенную желанием и алкоголем голову.
– Говори, детка, – прошептал он, снова зажмуриваясь с силой. Когда дело касалось Мэттью, часто хотелось сделать это, отдаваясь чувству – теперь у него была подобная возможность, и при этом он больше не ощущал тянущего осадка в груди – алкоголь расслабил его окончательно.
– Я не знаю, что… что должен сказать, мистер Ховард, – Беллами дышал часто и громко.
– Ты ничего не должен говорить, просто продолжай делать то, что хочешь. Только скажи – что именно.
– Вы знаете, – дерзко ответил Мэттью.
– Знаю, но это ты позвонил, желая, чтобы я слушал, и я готов делать это всю ночь напролёт.
В ответ многозначительно замолчали, а шум воды, раздающийся на заднем плане, продолжал быть невольным свидетелем их странного ночного диалога. Доминик чувствовал лёгкий туман в голове, и от этого ощущения то ли притуплялись, позволяя расслабиться, то ли обострялись, заставляя чувствовать всё более чётко и честно перед самим собой. И, пока он пытался определить, что именно ощущалось в голове и на сердце, Беллами горячо прошептал:
– Я глажу себя между ног.
– Ты всё ещё одет? – уточнил жадный до подробностей Ховард.
– Да, – Мэттью втянул шумно воздух через нос, и это действо так хорошо представилось в голове.
– Расстегни штаны и сними их.
В трубке тут же послышалось настойчивое шуршание.
– А теперь стащи с себя бельё.
– Я хотел бы, чтобы вы видели это.
– Обязательно увижу, совсем скоро, – последние слова слетели с языка против воли, но при этом отражая самое волнующее желание последних дней: видеть всё, чувствовать под пальцами и губами, ловить языком терпкие капли, раззадоривающие рецепторы.
– Правда? – дыхание Мэттью участилось ещё сильней.
– Я обещаю тебе, – пробормотал Доминик, переворачиваясь на бок.
Хотелось оказаться рядом с Беллами, прижать его к стенке, исцеловать его тонкие обветренные губы и опуститься на колени, чтобы…
– …я буду ласкать тебя ртом, – озвучил Ховард свою мысль, поражаясь тому, откуда у него появилось столько наглости высказать возбуждённому подростку подобное. Но он только начал, а дороги назад, как в последнее время и бывало, уже не было. – Опущусь с поцелуями вниз по твоему телу, поцелую в живот и захвачу тебя в плен рта, оглаживая языком, втягивая щёки, помогая себе рукой… О, Боже, мой мальчик, я так хочу тебя.
Ответом на этот откровенный монолог была тишина, и Доминик напрягся, пытаясь выловить из этого молчания хоть какой-то звук. Он снова перевернулся, но уже на другой бок, ожидая хоть какого-либо шума в трубке.
– Ловлю вас на слове, – дыхание Беллами начинало успокаиваться.
– Всё будет, детка.
– До завтра, сэр, – пробормотал Мэттью в ответ и бросил трубку.
Доминик счастливо рассмеялся, утыкаясь носом в мягкое покрывало, и чувствуя бесконтрольное счастье. Может быть, между ними и была пропасть во всём – возрасте, социальном положении, количестве жизненного опыта, только это было совсем неважным в такие моменты. Ховард хотел от Мэттью не только его невинность, – он был бы рад оставить её подростку, если бы не их абсолютно взаимное желание, – но и быть постоянно рядом, купаясь в его эмоциях, наслаждаясь разговорами обо всём и ни о чём, получая от этого невероятное удовольствие. Беллами стал для него чуть ли не единственной радостью в жизни, принося с собой ещё и ворох проблем, которые вряд ли можно было разрешить в ближайшее время, потому что ему по-прежнему было слишком мало лет, и одна только мысль об этом заставляла беспокойно поглядывать в окно, когда Доминик целовал Мэттью где-нибудь в гостиной, сходя с ума от желания сделать нечто большее.