Пока Доминик расплачивался с учтивым официантом в сером твидовом пиджаке, Пол вернулся из уборной, поинтересовался, куда делся Мэттью, а после вышел на улицу, тут же натягивая на голову младшего брата капюшон от куртки, и отошёл чуть в сторону, чтобы не мешать проезжающим машинам. Мэттью насупился ещё больше, опуская полы капюшона до самого носа, и сложил руки на груди, слепо глядя перед собой. Ховард вышел из кафе и остановился рядом с этим маленьким гордым бунтарём, сдерживая желание расхохотаться в голос.
– Я думал, что ты научился принимать правду, – неопределённо сказал он, подходя ближе к Беллами.
Тот ничего не ответил, стащил капюшон до нормального положения, подумал с секунду над чем-то невероятно важным и проскользнул своими длинными и тонкими пальцами под руку Доминика, цепляясь в его локоть, с невозмутимым видом глядя вперёд – всячески выражая готовность двигаться дальше. Обмен точными и почти незаметными ударами ниже пояса был успешно завершён, и Пол, напомнивший о себе неловким кашлем, зашагал дальше, крепко держа два чемодана – свой и Доминика. Касание Мэттью почти ощутимо жгло ткань пальто, тот держал ловко и уверенно – так, как Ховард любил и помнил, бережно храня в голове воспоминание о том, как впервые почувствовал эти тёплые пальцы на своей руке, а ещё в карманах пальто, когда тот, невинно улыбнувшись, сказал, что ему было холодно.
Их отношения состояли из сочетания чего-то тёплого, ласкового и одновременно яркого – эмоционально и предметно, когда Доминик держал Мэттью за плечи, пока тот пытался наиграть на гитаре что-нибудь своё, не принадлежащее никому другому; когда обнимал осторожно и решительно одновременно, касаясь носом шеи, дышал горячо и сводил с ума запретностью того, что они творили за закрытыми дверьми. Эта смесь уверяла в том, что всё, что они делали и делают, не так уж и плохо, особенно Доминик любил напоминать себе, что он держался и так достаточно долго, прежде чем хотя бы позволить себе коснуться Беллами там, где никто прежде не прикасался. Ховард не был святым, но искать себе оправдания стало для него чем-то вроде ежедневного ритуала, который он совершал либо перед сном, либо моясь в душе, стоя под горячими и упругими струями. Он нарушал закон, скрывал их отношения от общественности, а в частности – от невероятно заботливой и честной миссис Беллами, готовой ради Мэттью на всё. От этого вся эта логическая цепочка, выстроенная с таким трудом, рушилась в мгновение, осыпая острыми осколками совести и переживаний, больно царапая заодно и за то, что Ховард так и не смог отказаться от того, что само пришло к нему в руки.
Он не был дураком, не предполагая ещё тогда, что подобное общение в конце концов сможет перехлестнуть за край, оставляя после себя жгучее желание со стороны Ховарда. Ему по-прежнему хотелось оплакивать прошлую жизнь, но он осознанно и совсем искал выход из этого тупика, блуждая в поисках поводов для радости. И этот повод пришёл к нему сам, глазея невероятно красивыми глазами, наивно выдвигая предположения о том, что Доминик был лучше, чем мыслил. Беллами не знал тогда об учителе ровным счётом ничего, но хотел верить, потому что смело выбрал именно его – по ряду причин, – и, если бы он ошибся, то его ждало бы очередное потрясение, к которому он определённо не был бы готов. Но случайности не бывают случайны, их дороги пересеклись, и Ховард встретил понимающего, яркого и чувственного Мэттью, любящего и ласкового, готового теперь отдать всего себя, не размениваясь на мелочи. А Доминик стал для него надеждой, что не все «те самые взрослые» – конченые негодяи, желающие причинять только боль, что среди всех тех дел, которыми они заняты, есть время и на то, чтобы уделить одинокому подростку час в день. И время, которое они посвящали друг другу, со временем, начало прогрессировать в положительную сторону.
Ховард никогда не чувствовал, что Мэттью мешает ему, принимая его присутствие, уже через несколько дней начиная ждать этих вылазок – совместных прогулок до дома, поездок к родным местам Доминика, походам в кино. Чувства не возникают на пустом месте, и привязанность – тоже, образовываясь незаметно, но крепко и без надежды избавиться от этого стойкого сочетания переживаний и радости. Беспрестанно думать о человеке, предполагать его реакции, выдумывать темы для разговоров, а после делать всё наоборот, получая взамен больше, чем надеялся.
***
Сент-Панкрас завладел вниманием Мэттью в ту же секунду, когда они оказались в другом здании, выполненном в более современном стиле, приковывающим взгляды случайно или не очень оказавшихся здесь людей. Изящные металлические конструкции, в сочетании с прозрачным стеклом, образовывали высокие своды, уходящие далеко наверх, защищающие уезжающих и провожающих от мерзко моросящего снега, вздумавшего сыпать под конец года, будто бы навёрстывая упущенное за все зимние дни.
– В 1940 году часть вокзала была разрушена, – вспомнил Доминик, также смотря вверх, следя за медленно уплывающим самолётом в небе. – Немецкая авиация бомбила всё, что только могла, пытаясь выразить своё превосходство.
– Никогда не смогу понять мотивов этого мерзкого нациста, – протянул задумчиво Беллами, лишь бы что-нибудь сказать.
– Даже не пытайся. У тебя слишком доброе сердце, – ласково произнёс Ховард, прижимая незаметно руку Мэттью к себе плотней; тот нарочито безразлично отвернулся.
Оставшееся время до поезда они провели в неспешной прогулке по близлежащему торговому центру, перед этим поднявшись на второй этаж вокзала, чтобы исполнить роль прилежных туристов – сфотографироваться с памятником, носившим чёткое и лаконичное название «Место встречи», запечатлевшем мужчину и женщину в далеко не дружеских объятьях. Доминик ничего не знал об этом элементе арт-декора, поэтому деликатно промолчал, сфотографировав Мэттью на его фоне, пока Пол, перевесившись через перила, смотрел вниз – туда, где остальные люди суетливо передвигались по перрону с чемоданами, таща за собой ворох детишек. Количество желающих покинуть старушку Англию на праздники создавало если не хаос, то приличное множество, и Ховард следил за обоими Беллами, боясь в определённый момент потерять кого-то из виду. Старший из сыновей Мэрилин вообще вёл себя отстранённо, и это было далеко не реакцией на общество почти незнакомого ему мужчины в виде Доминика. Он молчал, даже когда Мэттью пытался разговорить его, сдержанно улыбался на шутки, зато, стоило им завидеть что-нибудь необычное, первым нёсся смотреть и фотографировать; немного инфантильное поведение Пола давало Ховарду возможность уделить больше внимания тому, кто и сам ластился под рукой, стоило только выдаться моменту.
Они всё-таки зашли в одно из кафе, наскоро перекусив тем, что официант пообещал принести как можно скорей. Пол, съев всё, что предложили, попытался поддержать беседу, но снова замкнулся в себе, и через пару минут, когда он ушёл в уборную, Мэттью сказал:
– Это временное. Как только мы окажемся за границей, вы его не узнаете.
– Хотелось бы верить, – Доминик улыбнулся, пытаясь представить, каким мог бы быть Пол, если бы не переживал о предстоящем путешествии так сильно, – потому что мне всё ещё кажется, будто он смущается моего присутствия.