Противореча этим словам, он осторожно обхватил член Доминика, глядя исключительно вниз и не отрывая взгляда от движений, которые совершали его пальцы. Набирая темп, он любовался тем, что творили его руки, и Ховард был готов поспорить, что ничто не могло оторвать его от этого, пока, спустя несколько минут, и сам Доминик не выгнулся, изливаясь в ладонь, нежно скользящую в едином темпе. Всё по-прежнему казалось нереальным, искусственно улучшенным, чтобы потешить самолюбие и изнывающее по прикосновениям тело. Но Мэттью был настоящим, смотрел влюблённо и улыбался осторожной, чуть смущённой улыбкой, не зная, куда девать испачканную ладонь. Ховард прижал его к себе, целуя благодарно, и выпустил его из объятий, вставая.
– Сейчас вернусь, – сказал он, исчезая в дверях ванной комнаты.
Там он намочил уголок белого махрового полотенца водой, попутно разглядывая себя в зеркале. На него смотрел неприлично довольный собой мужчина, который был мало чем похож на того Доминика, которого он видел на протяжении всего года. Он смотрел в собственные глаза, в которых плескалось нечто торжествующее и смиренное одновременно, а на губах застыла сытая улыбка, выдающая только что полученное удовольствие. Физический аспект был немаловажен, ведь Ховард был здоровым и самодостаточным мужчиной, предпочитающим регулярный секс и периодическое самоудовлетворение, но при этом всё это было чем-то незначительным, когда речь шла о душевном успокоении, который давал ему Мэттью, ловко при этом забирая его, стоило им оказаться наедине.
Он вернулся в комнату, застав Мэттью закутанным по грудь в одеяле; Доминик рассмеялся бы тому, как тот старательно пытался продолжать делать вид, что он приличный и вежливый мальчик, если бы не его излишне сосредоточенное лицо и взгляд, которым он старался не встречаться с Ховардом. Присев рядом, Доминик обхватил его правую руку пальцами и осторожно обтёр влажной тканью, делая из этого какой-то особенный для них двоих ритуал. Времени оставалось не так уж и много, но теперь торопиться было некуда, только необходимость облачиться в одежду или окончательно запереться в номере, отправив Мэттью в его комнату, которую он должен разделить с Полом.
– Всё хорошо? – спросил он для верности, наперёд зная ответ, а точнее, что его не последует.
Мэттью кивнул, улыбаясь, и обхватил ладонь Доминика пальцами, притягивая к губам и целуя благодарно, в одном только жесте он выражал всё то, что чувствовал. Эта гамма эмоций и чувств пронеслась перед глазами, вынуждая прикрыть их, счастливо вздыхая; рядом с Мэттью грудь всегда наполняло трепетом, осторожно напоминая о том, что в жизни оставалось достаточно вещей, которым можно было радоваться, не задумываясь о преступности того, что они совершали.
– Мне нравится, что ты носишь цепочку, – Доминик повёл пальцами по его шее и скользнул ими во впадинку между ключиц.
– Я не снимаю её.
– Я очень рад это слышать.
За окном сгущался сумрак, заглядывая причудливыми тенями в окна и оповещая о наступающей ночи, под покровом которой могло происходить всё, что угодно.
– Ты снова думаешь об этом, – произнёс Беллами, поворачиваясь боком, чтобы оказаться лицом к Доминику.
– Ничего не могу с собой поделать, – не было смысла искать какие-либо оправдания.
– Ты просил меня побыть этим вечером не с мистером Ховардом, а с Домиником, – начал он. – И я хотел бы, чтобы ты не думал о тех страшных вещах, которые иногда появляются в твоей голове, – придвинувшись ближе, он коснулся губами шеи Доминика.
– Некоторые мысли невозможно контролировать, Мэттью.
– Может быть, и так. Но то, что происходит, – неизбежно, и ты сам понимаешь это.
– Кажется, это должны были быть мои слова, – усмехнулся Ховард, поглаживая подростка по волосам, чувствуя под пальцами их мягкость.
– Я не слишком образован во многих вопросах, но я читал кое-что об этом.
– О чём же?
– Это называется «статусное доверие».
– Верно, – Доминик кивнул, чувствуя напряжение, охватывающее шею где-то сзади. – Которым я… хмм, грязно воспользовался, – всё же пошутил он, пытаясь разрядить обстановку. Мэттью смотрел в ответ абсолютно серьёзно, чуть нахмурив брови.
– Мне неприятно говорить об этом, но… я хотел бы обсудить это, чтобы ты понял, что я знаю, чем грозит нам обоим то, что происходит сейчас и будет происходить.
– Тюремным сроком и штрафом, – делано беззаботно произнёс Ховард, и Мэттью заметно напрягся.
– Всё это издержки законодательства, не так ли? Кому какое дело, как я провожу своё время.
– Как правило, юноши твоего возраста заняты исследованием каких-нибудь древних цивилизаций в онлайн-играх, но никак не подобным времяпрепровождением с учителем.
– У меня нет сомнений, и я хотел бы, чтобы у тебя их тоже не было.
– Я попытаюсь принять твою точку зрения, Мэттью, – ласково произнёс Доминик, оглаживая его по волосам, ведя рукой по его шее и опускаясь на плечи, чтобы обнять, – мне нужно время. Если бы не твоё нетерпение, вряд ли бы я позволил себе подобное.
– Мы квиты, – выдохнул совершенно серьёзно тот. – Мне нужно одеться.
***
Через час, когда Доминик открыл все двери и навёл максимальный порядок в номере, а Мэттью был уже в своей комнате, послышался шум в замке. На часах, висящих над кроватью, застыло одиннадцать вечера, и было самое время притвориться спящим – уморённым долгим днём, состоящим, в основном, из разъездов на различных видах транспорта, от поездов до такси. Перебирая в уме всё произошедшее, Ховард переживал всё будто бы вновь, возвращаясь на час назад и вспоминая, как смело Мэттью делал то, о чём только читал или смотрел видео. Его желание попробовать всё и сразу было и похвальным, и опасно торопящим события, но самобичеванием заниматься не было никакого желания, И Доминик, растянувшись на мягкой и удобной постели, начал дремать, убаюканный мыслями о том, что их ждало ещё шесть дней в столице Франции, которую называют городом влюблённых.
Ховард не был одарён излишним романтизмом, предпочитая изредка позволять себе нечто особенное для любимого человека. Та неделя в Париже, которую он провёл с Джимом, не ознаменовалась приливом вдохновения, они не сновали бесконечно по выставкам и людным площадям. Откровенно говоря, этот город и вовсе не впечатлил Доминика – в народе его называли «серой розой», что оправдывалось в полной мере, стоило только заприметить количество мусора в не таких презентабельных местах, как Площадь Согласия или же то-самое-непревзойдённое Марсово поле. Количество желающих прибирать центральные достопримечательности города превышало необходимое количество, но на деле же, стоило двинуться куда-нибудь на окраину, становилось понятно, насколько всё создано для разового посещения. Ховард не обладал завышенными требованиями, попросту не имея возможности восхищаться чем-то, что практически не отличалось от любого другого города, и при этом переплачивать немалые деньги за отвратительную дорогую еду, которую по какой-то причине называли изысканной и невероятно неповторимой. Но также требовалось помнить о том, что Франция не заканчивается на Париже.
Это не могло помешать насладиться поездкой, потому что всё было организовано не для того, чтобы посетить десятки мест поклонения туристов, а только для Мэттью. И, если бы миссис Беллами соизволила убавить свои трудоголизм и альтруизм в крови, то это стало бы подарком и для неё – великой и сильной женщины, которая не только воспитала чудесного и честного сына, но и продолжала делать это, отдавая себя другим людям. Она по-прежнему – как будто бы прошло много времени для того, чтобы что-то изменилось – работала в больнице, отдыхая, если повезёт, раз в неделю, уходя то на сутки, то на двое. По словам Мэттью, Мэрилин удавалось подремать в такие дни максимум часов пять, потому что больным требовалось постоянное внимание.