– Мы могли бы попытаться воззвать к его совести, – начал он, коря себя за слабость, – но наша поездка слишком коротка, чтобы понести за собой необратимые последствия.
– Значит, мы должны позволить ему делать это? – Мэттью пытливо буравил взглядом лицо Доминика, всем своим видом выражая желание получить ответы на все вопросы.
– Главным испытанием для нас будет забрать его обратно, – сводить всё к шутке становилось маленькой традицией, эдаким способом побороть синдром повышенной ответственности, коим Ховард начинал страдать с каждым днём всё сильней.
Успокоившись, Мэттью больше не делал попыток выдумать очередной план по спасению блудного брата, сосредоточившись на поездке, которая с каждым днём дарила ему всё больше впечатлений – положительных, надо сказать. Доминик наблюдал за подростком будто со стороны, отмечая то, какими живыми делались глаза Беллами, когда они покупали очередную ненужную безделушку на рынке или, стоя где-нибудь на мосту и наблюдая за случайными прохожими, случайно касались руками, тут же одёргивая их, словно между ними тёк высоковольтный ток. Но при этом Ховард умудрялся быть везде и сразу, опекая Мэттью, направляя и помогая, ежесекундно участвуя в его жизни и присутствуя едва ли не постоянно рядом.
Шестой день пребывания в Париже ознаменовался ожиданием проливного дождя, как твердили в новостях, и пятнадцатью градусами выше нуля. Эта цифра в последнее время постоянно встречалась на пути Доминика, или же это он сам притягивал её к себе, сам того не подозревая. Не страдая излишней суеверностью, Ховард не придал этому значения. Крохотный телевизор в углу комнаты продолжал бормотать о политике, искусстве и аномальных явлениях. Ховард лениво потянулся в постели, чувствуя, как смертельно хотелось курить, но нежелание покидать нагретую постель, в которой рядом беззаботно сопел Мэттью, взяло верх над вредной привычкой, и Доминик, цапнув с тумбочки леденец, закинул его в рот.
Рядом завозились, замычали и прижались теснее, почти не высовываясь из-под одеяла, выдавая нарушителя тишины только тёмной макушкой растрёпанных после сна волос. Когда подросток окончательно проснулся, а Доминик успел переключить несколько каналов, так и не найдя для себя ничего интересного, на часах замер полдень. Оповещённый об их лени Сильвио не спешил беспокоить, врываясь в номер в восемь утра, «чтобы успеть увидеть как можно больше ещё до обеда», а Пол, кажется, и вовсе вновь не явился ночевать в гостиницу. Каждый день он дежурно интересовался у Доминика, всё ли в порядке, давал денег Мэттью и снова исчезал в неизвестном направлении. Было слишком легко предположить, что он завёл роман прямо здесь, в Париже, не терзаясь сомнениями относительно того, что дома его по-прежнему ждали любящая жена и маленькая дочь. Жизнь была не такой идеальной, как хотелось бы, и этот факт Доминик воспринимал спокойно, по собственному опыту зная, как жестока иногда бывала судьба с людьми, которые подобного отношения к себе ни разу не заслуживали.
– Я выспался, – удивлённо произнёс Мэттью, поворачивая голову, чтобы посмотреть на Доминика, лежащего рядом и лениво переключавшего каналы.
– Ты проспал почти двенадцать часов, – с ноткой смеха в голосе ответил Ховард, придвигаясь чуть ближе.
Каждое пробуждение рядом с подростком будило в нём весьма определённого толка чувства, и он как мог подавлял их, принимаясь думать о чём-либо отстранённом – о промозглой серости их родного города, о кошках Деборы, о которых та любила рассказывать, пока занималась в зимнем саду растениями, требующими повышенного к себе внимание, о…
– Почему вы больше не касаетесь меня? – Мэттью прервал его размышления, выбивая из того состояния, в которое Доминик намеренно каждый раз себя вводил, дабы не думать дольше положенного о гораздо более неприличных вещах.
Ховард по-прежнему оставался для себя тем самым человеком, которого он знал ещё пару лет назад – любящим иметь в собственном распоряжении человека, с которым по вечерам было приятно, обнимаясь, упасть на мягкую постель, не спеша раздеть друг друга, а после заняться вполне себе настоящим сексом, удовлетворяя потребность в нём, по крайней мере, на несколько часов вперёд. С Мэттью подобного позволить себе было нельзя, и обострённые до предела желания рвались наружу теперь ещё сильней – после того, как тот позволил чуть больше, при этом выражая вполне ясное нетерпение. Подобное горячило и без того жаждущее и тоскующее по ласке тело, посему Ховард предпочёл и вовсе прекратить любые посягательства на остатки чести Беллами, пока тот сам бы не попросил. Что тот и сделал через четыре дня, за которые Доминик успел едва ли не сойти с ума без его поцелуев и ласковых ладоней, которые умели гладить как-то по-особенному по шее, голове и ключицам, не преодолевая черту приличия.
– Правда? – решил пойти от противного Ховард; взгляд предсказуемо скользнул с лица Мэттью ниже на губы и оказался, в конечном счёте, на серебряной цепочке, деликатно обхватывающей его шею – тот носил её, не снимая даже в душе. – Я касаюсь тебя сейчас.
– Это другое, – Беллами умел мастерски управлять интонацией, посему ему вполне чётко удалось донести до учителя смысл сказанного одним только словом.
– Неужели? – Доминик начал откровенно развлекаться, чувствуя подозрительно хорошее настроение после сна, что с ним случалось достаточно редко.
– Да, – кажется, Мэттью с лёгкостью оседлал ту же волну, на которой был на сто процентов уверенный в себе Ховард, отчего последнему пришлось прервать разглядывание шеи подростка и глянуть в его необычайно серьёзные глаза.
– Я хотел, чтобы ты осмыслил то, что между нами произошло, – начал он, опуская ладонь туда, где под тонкой светлой кожей бился пульс. – Нам ведь некуда торопиться, как думаешь? – он улыбнулся, получая в ответ то же самое, но тут же Мэттью снова нахмурился, упрямо сжимая губы.
И самому Доминику приходилось думать о многом. Ведь, как бы он себя ни убеждал, так просто смириться с собственными желаниями он не мог, потому что на практике им было суждено реализоваться нескоро. Физический аспект не стоял на первом месте, но рядом с Мэттью контролировать себя являлось практически непосильной задачей, чем тот и пользовался, будучи нетерпеливым и отчасти хитрым – он знал, где нужно надавить, чтобы получить желаемое. То, что Беллами жаждал близости не меньше Доминика, проявлялось во всём – начиная от его влюблённых взглядов, в которых скользило желание чего-то совсем невинного, и заканчивая неумелыми, но настойчивыми касаниями по вечерам, когда они обессиленные возвращались в номер и просто падали на постель, лёжа на ней бездвижно около часа, пока пальцы Мэттью не начинали ненавязчиво гладить учителя по бедру. Игнорировать это получалось плохо, но опыт Ховарда позволял сводить всё к чему угодно, кроме конечной цели подростка.
– Но ведь мы уже… – начал Мэттью и запнулся. – Зачем нам ждать ещё?
– В тот вечер я позволил себе немного лишнего. Это было невероятно, потому что я чувствовал себя особенно – подобного я не испытывал давно, и твоя близость свела меня с ума.