– Сэр? – начал Беллами, делая полшага навстречу.
– Иди сюда, – без всяких предисловий попросил Доминик, сглатывая и распахивая рот. Дыхание перехватило окончательно, а удивлённый и даже чуть испуганный взгляд Мэттью раззадорил ещё больше.
– Куда? – спросил тот, всё же придвигаясь ближе; между ними оставалась пара шагов.
– Ко мне, – озвучил очевидное Ховард, облизывая губы.
В голове гудело и горело, а где-то в затылке сладко тянуло запретным «нельзя», которое одновременно и подталкивало вперёд, и держало на месте; дилемма казалась бы нерешаемой, если бы не количество опрокинутого в себя за вечер алкоголя.
– Ко мне, детка, – повторил он.
Мэттью послушно прильнул к Доминику и замер, боясь, кажется, даже дышать.
– Знаешь, что будет завтра? – спросил Ховард, пытаясь хоть как-то отвлечься. Получалось из рук вон плохо, но попытаться стоило.
Подушечки пальцев жгло в тех местах, где он касался плеч подростка, а тот, уткнувшись носом ему в шею, тихо дышал, руками пробравшись в карманы лёгкой куртки учителя. Совсем как в тот раз, когда они ещё не…
– Неважно, что будет завтра, – выдохнул в ответ Мэттью, горячим дыханием опаляя кожу шеи, – потому что у нас есть несколько минут сегодняшнего дня.
Взгляд по инерции устремился на часы, висящие на противоположной стене. Стрелки словно замедлились, отсчитывая последние минуты этого дня. Беллами любил делать это – высчитывать вплоть до долей секунд, и эта привычка уже казалась чем-то совершенно естественным. А ещё более привычным – тепло его тела, запах волос и смущённая улыбка, которую он каждый раз пытался спрятать, будто бы чего-то стыдясь.
– Вы что-то решили, – прошептал он, ведя носом по шее Доминика, и вдыхая шумно носом. – Расскажите мне.
– Я понял, что ты больше не ребёнок, – начал Ховард, запрокидывая голову и стукаясь ею о стенку. Они по-прежнему находились в коридоре, и не было никакой уверенности, что дверь закрыта.
– Кто же? Я слабый, глупый и…
– Тише, тише, – руки легли на болтливый рот и прикрыли его, и на их место переместились губы. Доминик нагнулся и запечатлел почти невесомый поцелуй. Он прикрыл глаза, держа Мэттью за затылок, и прижал его свободной рукой к себе.
Беллами больше не был маленьким мальчиком, и к этому выводу Ховард пришёл не только для того, чтобы успокоить свою бушующую совесть, по какой-то причине всё ещё запрещающей делать нечто большее. Решив для себя множество, казалось бы, неразрешимых вопросов, он обрёл призрачную и слабую уверенность в том, что он делал и собирается сделать. Можно было упиваться сожалениями, корить себя в содеянном и обещать самому себе, что ничего более не случится в ближайшем и далёком будущем. Но шансы отсрочить их близость уменьшались если не с каждым часом, то день за днём, лишая рассудка в моменты, подобные этому.
Мэттью дышал сбивчиво и нетерпеливо, словно пытаясь надышаться на всю ночь вперёд. Слово «ночь» сладко кольнуло в груди, стекая горячей волной в живот и опаляя ворохом искорок где-то чуть пониже. Руки сами по себе сжались на тонкой талии и притянули ближе к себе. Поцелуй углубился, когда Доминик склонил голову, и пальцы Беллами юрко скользнули выше, вцепляясь в ткань рубашки, выглядывающей из-под куртки. Он без каких-либо предупреждений или вопросов, не поднимая взгляда, расстегнул верхнюю одежду на Доминике и стащил её, а тому только и осталось, что скинуть её на пол, не заботясь о том, насколько она будет мятая наутро.
***
Они упали на ковёр совсем не внезапно – у Беллами словно был какой-то план, сокрытый от него самого вплоть до этого момента. Когда Доминик раздвинул бёдра в стороны, позволяя устроиться на себе, когда почувствовал всё то, что хотели продемонстрировать, когда положили руки по обе стороны от лица Ховарда…
Мэттью прижался сверху, давя своим незначительным весом со всей значимостью собственных намерений. Смотрел своими невероятными и глубокими глазами неотрывно, и казалось, что в них можно прочесть что угодно, и желаемое не стало бы действительным, потому что в первую очередь Доминик видел страсть. Странную, неловкую, столько же нелепую местами, как и сам Беллами, но от этого не менее искреннюю и горячащую нетрезвую голову. Сладковатый поцелуй настиг почти внезапно, когда Доминик чуть повёл носом, пытаясь надышаться запахом его волос. Мягкие губы скользили неспешно, исследуя, будто бы никуда не торопясь – и время было на их стороне, в кои-то веки не подгоняя бесследно иссякающими минутами и секундами. Ночь опускалась на город медленно, забирая последний свет и лишая обзора насовсем. В темноте комнаты светился только циферблат электронных часов, да красная лампочка выключенного телевизора.
Доминик почти не видел, но чувствовал – островатые косточки таза и рёбер, изящный изгиб спины, по которому он вёл пальцами, боясь, что ночное наваждение схлынет в любой момент, оставляя привычные тишину и одиночество – естественных спутников каждого вечера. Ежедневное желание прижаться вот так губами к шее, почувствовать пульс на языке, распробовать вкус кожи – чуть солоноватый от пота и городской суеты.
– Мой маленький, – выдохнул Доминик, пробираясь пальцами под свитер, задирая его. – Детка… я так хочу тебя.
– Говорите, сэр, – всхлипнул Мэттью, раздвигая бёдра и прижимаясь теснее.
– Я боюсь сказать что-нибудь лишнее, потому что… – он замолчал, и так сболтнув то, что всё ещё должно было быть его секретом.
– Я люблю, когда вы откровенны, – Беллами приподнялся на локтях и заглянул в лицо учителю. – Когда говорите то, что думаете.
– Ты даже не представляешь, насколько откровенным я могу быть, – не остался в долгу Ховард, вновь опуская ладони на спину Мэттью, ведя одной ниже, а второй – выше, зарываясь пальцами во взлохмаченные их действиями и перемещениями волосы.
– Мне бы хотелось узнать, – он улыбнулся, прикрывая глаза, когда пальцы Доминика скользнули ему за ухо, заправляя непослушную прядь и ведя по щеке.
– Тогда я расскажу тебе, – резко меняя положение, Ховард вжал подростка в мягкий светлый ковёр, носом утыкаясь ему в шею. Так было проще собраться с мыслями, беспорядочно кружащими в голове комком непристойных откровенностей. – О самой малости, что бьётся внутри, сжигая от желания сделать хоть что-нибудь с тобой прямо сейчас. О всех вечерах, когда я умирал от желания хотя бы увидеть тебя рядом, и чтобы ты узнал, что именно я делаю, представляя и вспоминая, загадывая наперёд и коря себя за подобные мысли.
Мэттью внимательно слушал, боясь открыть глаза. Он подался вперёд и коснулся подбородком груди Доминика, а тот, не переставая медлительно оглаживать его талию, распахнул рот и проглотил очередные слова, едва не сорвавшиеся с языка. В подобном состоянии сдерживать себя практически невозможно, а тем более – когда под тобой лежит волнующий тебя во всех аспектах юноша.
– Не корите… – всхлипнул Беллами, обвивая руками талию Доминика. – Сейчас – и только сейчас. Доминик…
– Мэттью, – эхом отозвался тот, вновь целуя желанные губы, влажно проникая языком в рот и оглаживая им внутри.
Поцелуй становился горячим и даже развязным – на грани, которую было так легко преступить, на пересечении того самого «нельзя» и куда более желанного «хочу», и перевес в сторону последнего больше не отдавал отголоском первого. Ховард закрыл глаза и вдавил Мэттью в ковёр сильнее, и тот послушно обвил ногами его бёдра, приподнимая таз.