– Я думаю о тебе каждую минуту, – банальные слова смешивались с непристойностями в голове, позволяя срываться с языка любой глупости, – …о том, каково это – почувствовать впервые твои губы там, внизу. Увидеть, как твой язык слизывает первые и последние капли… как ты смущённо будешь вытирать их со своего подбородка, обязательно попытавшись проглотить всё… Мэттью, моя детка.
В ответ ошарашенно выдохнули, и первый же вздох удивления Доминик поймал губами, сцеловывая следующий почти сразу же стон. Ловкие и юркие пальцы скользнули за ворот рубашки, расстёгивая крошечные тёмные пуговицы, и Ховард не остался в долгу, ведя ладонями по животу Мэттью, скользя ими под свитер, который нужно было снять сию же секунду. Он вгляделся в лицо подростка, склонившись нос к носу, чтобы едва различимые черты лица стали видны в непроглядной темноте.
– Ты настолько красивый сейчас, что я… – Доминик запнулся, снова слепо тычась губами в шею, касаясь губами чуть влажной от пота и его собственных поцелуев кожи.
– Только сейчас? – хихикнул Беллами, больше не предпринимая никаких попыток проявить инициативу.
Он принимал ласки покорно и с удовольствием, отдавался им старательно и не требовал уделить ему положенной доли верховодящего положения. То ли в силу возраста и неумелости, то ли характера – это было неважным, особенно когда Мэттью распахивал рот так широко, дыша сбивчиво и хрипло, когда стонал протяжно, заходясь мычанием, а грудная клетка наполнялась воздухом до отказа, и его уже через несколько десятков секунд переставало хватать… Доминик целовал жадно, не забывая самостоятельно избавляться от одежды, и первая деталь гардероба отправилась в сторону – рубашка легла причудливой, слегка мятой волной на спинку дивана. Свитер Беллами последовал за ней, и тот повёл плечами и отвернул голову.
– Сегодня я могу наговорить лишнего, – сказал Доминик, опуская ладонь ему на грудь, – поэтому ты можешь прерывать меня, когда только пожелаешь.
– Вы знаете мой ответ, – незамедлительно отозвался Мэттью.
Он стыдился многого, но отчаянно желал казаться смелым и готовым на всё. Горячая голова не способствовала скромности, да и не хотелось предаваться ей в такой момент. Под руками Ховарда будто бы искрилась белоснежная кожа, стоило только коснуться её подушечками пальцев, провести по щеке, ключице и ниже, обводя маленькие тёмные и твёрдые соски. Мэттью хихикнул, запрокидывая руки назад, и в очередной раз подался бёдрами вперёд, без каких-либо слов намекая на продолжение более ощутимое, нежели почти невесомые ласки. Он и сам, как видно, изнемогал от нетерпения, стараясь всё же не раззадоривать и без того разгорячённого Доминика, а тот, задыхаясь от уже почти неконтролируемого желания, принялся расстёгивать пуговицу и ширинку на брюках Мэттью. Коварная молния, как это часто бывало, поддалась не сразу, и непослушные пальцы безуспешно скользили по металлическому «язычку», дразня ещё больше. Беллами вскинулся в очередной раз, и Ховард, плюнув на это дело, опустился вниз, утыкаясь носом в его живот.
– Не шевелись, – прошелестел он, обеими руками обхватывая Мэттью за талию, поглаживая и успокаивая. – Я всё сделаю сам.
В этом можно было не сомневаться, но успокоить подростка было сложно – он непослушно вывернулся и опустил ноги Доминику на шею, а тот, разомлев от подобной смелости, сразу же расправился с молнией на брюках, начиная их нетерпеливо стаскивать. Слов, которые было нужно произнести в такой момент, в голове не оказалось, и Ховард сглотнул ком предвкушения, когда Беллами, спрятав лицо в ладонях, раздвинул бёдра в стороны, демонстрируя всего себя. Это было его привычкой, очаровательным ритуалом, лишним напоминанием о запретности происходящего. Доминик не мог позволить себе остановиться в такой момент, да и вряд ли бы был прощён, потому что, как бы Мэттью ни смущался, он жаждал продолжения ничуть не меньше. Его живот подрагивал от нетерпения, а на плавках выступила первая капелька, которую так хотелось попробовать на вкус. Вспомнить – каково это, сравнить с тем, что они делали до сегодняшнего дня, представить то, что будет в дальнейшем. Загадывать наперёд не хотелось, а жить минутой и даже секундой – очень даже.
Зацепив пальцами резинку белья, Доминик потянул его вниз, раздевая Мэттью до конца. Теперь никакая одежда не мешала наслаждаться его телом, хоть темнота, опустившаяся на них с закатом, и лишала возможности любоваться всеми подробностями. Но даже подобный расклад вызывал у Беллами стыд, и он, продолжая прятать лицо за руками, согнув их в локтях, застонал, когда Ховард коснулся его паха, убирая поспешно пальцы. Его тело хотелось изучать и запоминать. Ласкать и вырывать с губ тихие стоны, переходящие в непристойное завывание от удовольствия. Его хотелось всего и полностью, и почти всё Доминик мог получить этой ночью. О том, как далеко можно зайти, он старался не думать – установленные в голове чёткие рамки вполне ограничивали полёт фантазии, но количество алкоголя в крови вынуждало подавлять изощрённые мысли куда активнее. Мэттью хотел этого ничуть не меньше, но боялся всего того, что в один прекрасный день сможет получить. Возможно, фантазии, приходящие по ночам, сковывая всё тело неконтролируемым возбуждением, пугали его, а быть может и напротив – он ждал их, наутро стыдясь посмотреть себе в глаза, когда умывался перед зеркалом. Обо всём этом он не хотел говорить, смущаясь и прерывая Доминика, но, стоило только чувственной волне накрыть обоих, никаких слов больше было не нужно.
Ховард действовал мягко, даже деликатно, предупреждал о каждом движении невесомым касанием и, дождавшись реакции, смел продолжать. Хрупкость и невинность под пальцами будоражила сознание по-особенному, даря ощущения если не новые, то уж точно не самые обычные. Туман в голове давал возможность импровизировать. Заплетающийся язык от готовых сорваться с него пошлостей, обводил каждый сантиметр кожи влажным касанием, продлевая его дольше необходимого. Мэттью всхлипывал и разводил ноги шире, вскидывался навстречу, ерошил волосы пальцами и наверняка жмурился от удовольствия. Доминик мог только слышать и чувствовать, и темнота, компенсирующая недостаток зрительных образов, подкидывала картинки – одну ярче другой. Порочные, прекрасные, сладостно-запретные. Сопровождаемые самыми прекрасными на свете звуками, звучащими лучше любой самой изысканной музыки. Они были вместе, а ночь, никуда не торопясь, во всём великолепии раскинулась над ними, погружая в свой интимный мрак до самого рассвета.
***
Шум в замке оказался поистине отрезвляющим. Доминик резко приподнялся на руках, рассеянно глядя то в одну сторону, то другую, и, в конечном счёте, уставился на Мэттью, спящего рядом – благо размер дивана позволял устроиться на нём двоим довольно комфортно. От прихожей до гостиной было несколько метров, и необходимость разрешить сразу два вопроса – кто посмел открыть дверь и как избежать ненужных подозрений – подорвала с места, заставляя поспешно натягивать штаны. Человек, явно никуда не торопящийся, остановился в коридоре и даже принялся что-то тихо напевать, и понимание, кто именно это был, пришло незамедлительно. Застёгивая последнюю пуговицу на рубашке, Доминик растряс Мэттью за плечо и приложил палец к губам, шепча едва слышно:
– Сделай вид, что ты спишь. Накройся одеялом.
Тот нахмурился, но послушно кивнул, всё же ответив:
– Как будто бы я не спал до того, как вы меня разбудили.
Ховард прошипел короткое «тшш» и встал с дивана, следуя в коридор. Там он обнаружил крутящуюся возле зеркала Дебору – женщину средних лет, которая по выходным приходила к нему домой и ухаживала за зимним садом. Чаще всего она позволяла себе и остальную уборку, не требуя за это никаких дополнительных компенсаций, и Доминик был ей безмерно благодарен за подобную заботу. У неё есть и дети, и даже внуки, но несмотря на это она всегда умудрялась находить время на то, чтобы привести в порядок и сад, и дом Ховарда.