Стараясь не делать лишних движений, Доминик надавил чуть сильнее, слегка проникая внутрь, млея от ощущений горячей и тугой плоти, обхватившей первую фалангу пальца. Брюки с него самого медленно, но верно сползали вниз, пока Мэттью беспорядочно вертелся на нём, то стеная, сильно кусая губы, то цепляясь пальцами ему в плечи, чтобы в следующее мгновение совершить очередное поступательное движение. Не нужно было обладать безграничной и уникальной фантазией, чтобы понять и почувствовать, на что именно это похоже. Мэттью извивался всем телом, хрипя и стеная, а Ховард уговаривал себя остановиться и продолжить в более невинном русле. Но пальцы ласкали, надавливали и требовали чего-то большего – того, что они помнили одновременно и так хорошо, и уже почти вовсе позабыли.
– Одного всегда мало, – прошептал он, разглядывая исказившееся от одолеваемых эмоций лицо. – Хочется ещё, чтобы растягивало до предела, до боли и искр из глаз, а бёдра сводило судорогой от желания получить нечто… большее.
– Боже, – застонав, Беллами подался назад, и Доминик убрал пальцы, обхватывая того обеими ладонями за ягодицы, садясь на постели.
– Лето совсем скоро, – многообещающе произнёс он, целуя Мэттью в губы, и тот с радостью обвил его всеми конечностями, жадно отвечая.
– И одновременно так далеко…
***
Горячая вода расслабляла – глаза сами по себе начинали закрываться. Приятная тяжесть на груди держала в сознании, а щекотное прикосновение чужих волос заставляло морщиться и улыбаться, слепо целуя нарушителя спокойствия куда-то в затылок. По лбу стекали капельки пота, следуя по лицу и падая обратно в воду, смешиваясь безвозвратно с ароматным паром, исходящим от неё. Мэттью нежился в его объятьях, ничего больше не смущаясь, запрокинув голову назад, а Доминик водил носом по его щеке, лбу и волосам, устроив ладонь у него на груди.
– О чём ты думаешь?
– О той коллекции фильмов, о которой вы говорили, – лениво меняя положение, ответил Мэттью. – О предстоящем концерте и строчках из песни, которую я так и не смог написать…
– У тебя будет полно времени, чтобы наладить контакт с внутренним творцом, – Ховард решил заострить внимание только на одном вопросе. – И я всё ещё готов помочь, как только ты будешь готов принять мои скромные умения в оборот. В юности я воображал себя великим писателем, марая бумагу чаще необходимого.
– Что вы писали? – в голосе Беллами сквозил едва скрываемый интерес.
– Иногда стихи, реже – прозу. Но вряд ли именно подобное пубертатное графоманство заставило меня переосмыслить свою жизнь и поступить учиться на преподавателя.
– А что заставило? – он снова извернулся и включил воду, чтобы разбавить остывшую.
– Скорее – кто. Мои родители познакомились в университете, постигая все грани эмпатии, другими словами – учась на ту же благородную профессию, коей я могу похвалиться каждому встречному теперь. После они преподавали в одном колледже, и у меня не осталось иного выбора, хоть я и не испытывал дискомфорта от его навязчивости.
– Вам нравится учить? – спросил Мэттью, немного помолчав. – Иногда одноклассники ведут себя действительно неприлично, и мне бывает стыдно за то, что они творят…
– Особенно, когда ты сам принимаешь участие в закапывании учебника по биологии на заднем дворе школы, не так ли? – рассмеялся Доминик, вспомнив один из осенних эпизодов.
– Я… я просто наблюдал, – фыркнул Беллами.
– Миссис Кенниган говорит, что я изменился – в очередной раз. Её наблюдательность утомляет, но нельзя отрицать того, что за полтора года моё внутреннее состояние менялось до неузнаваемости, неминуемо отражаясь на внешних признаках, – вода, ставшая вновь тёплой – и даже горячей – заставила течь мысли в неспешном направлении, давая возможность вспоминать и анализировать. – Я был счастлив, не ожидая очередного удара, а после впал в затяжную депрессию, которая продлилась ровно год. Ты появился в моей жизни спустя триста шестьдесят пять дней после гибели Джима.
Мэттью молчал, внимательно слушая. А Доминик, погрузившийся в раздумья, не спешил продолжать, но всё же сделал это, прочистив горло и вновь коснувшись губами волос подростка, оставляя невесомый поцелуй где-то в районе щеки.
– Всё не так просто, как могло было быть, но ты делаешь меня счастливым, по-настоящему счастливым. Это заметила не только Хейли, но и миссис Кенниган, на днях выловившая меня в учительской. Она спросила, не нашёл ли я себе кого-нибудь, и не собираюсь ли жениться, – он улыбнулся этой мысли. – Мне пришлось ответить, что с женитьбой придётся подождать, как минимум, пару лет, прежде чем невеста будет готова принять моё предложение.
– Невеста?.. – Беллами отстранился и уставился расширившимися от удивлениями глазами на учителя.
– Ты глупый ребёнок, – рассмеялся Доминик, ероша его волосы. – Почувствуй весь мой сарказм, которым я щедро рассыпаюсь перед малознакомыми людьми.
– В этом есть что-то символичное… – успокоившись, Мэттью снова устроился на груди учителя. – Через пару лет мне будет восемнадцать.
– Ты уверен, что через два года ты будешь хотеть видеть рядом с собой меня? Тридцативосьмилетнего учителя английского языка и литературы…
– Я могу задать вам встречный вопрос – уверены ли вы, что я не надоем вам за такое длительное время? – не остался в долгу Беллами. – Это бессмысленно обсуждать, пока мы не знаем, что будет хотя бы завтра.
– Завтра понедельник, и я представить не могу, где отыщу силы, чтобы заставить себя пойти на работу… – ловко перевёл тему Ховард, опасаясь, что разговор повернёт не в то русло.
Опасался ли он, что рано или поздно Мэттью перестанет тянуться к нему, отыскав новый объект для обожания? И снова да – беспокоящее, будоражащее и пугающее. Думать об этом по-прежнему не хотелось, а особенно – в подобном настроении, когда всё тело ломило от истомы, а прижавшийся сверху подросток болтал о чём-то, беспокоя руками воду вокруг себя, то вспенивая гель для душа пальцами, то запрокидывая голову на плечо Доминика, чтобы посмотреть прямо в глаза.
– Ещё я думаю об отце, – сказал он и замолчал, принимаясь водить влажной губкой себе по груди. Судя по сосредоточенности на его лице, он изо всех сил пытался выглядеть как можно более безразличным, при этом переживал о сказанных словах даже больше, чем можно себе представить.
– Хочешь поговорить об этом? – осторожно спросил Доминик, забирая губку и опускаясь ею на шею Мэттью. Тот сглотнул и ничего не ответил, глядя куда-то в сторону.
Несомненно, ему хотелось разрешить этот вопрос раз и навсегда, – лишить себя тяжких раздумий об отце, избежать необходимости изображать дружелюбие и, быть может, наладить отношения с тем, кто подобного исхода желал откровенно сильно, всё же не спеша делать какие-либо решительные шаги в пользу этого.
– Не хочу. Но воспоминания о вчерашнем дне преследуют меня почти так же часто, как и о вечере… Чувствую себя странно.
– Нельзя бесконечно нежиться в приятных воспоминаниях, необходимость осмыслить более важные вещи рано или поздно даст о себе знать, – вопреки серьёзному тону, Доминик улыбнулся и провёл пальцами по рёбрам Мэттью, а тот дёрнулся и хихикнул. Ничего не могло испортить их настроения сейчас, даже намёк на начало серьёзного разговора.
– Неужели ему не всё равно? Мама сказала, что пока мы были во Франции, он звонил несколько раз, надеясь услышать положительный ответ на своё предложение погостить у него. Он показал мне фото… Мои опасения подтвердились, – он вздохнул, – у меня есть сестра.
Доминик поражённо молчал, вслушиваясь в размеренное дыхание Мэттью и едва слышимый шелест воды в ванне.