В комнате крепко пахло спиртовым лаком, столярным клеем и канифолью. На верстаке были беспорядочно навалены деки хрупкого и изящного рисунка, выгнутые, как от нестерпимой боли, эсики, шейки, головки и иные детали еще не родившихся скрипок. На ковре голубоватого тона, занимающем почти всю стену, противоположную окну, висели скрипки — темно-вишневые, палевые, солнечно-желтые разных форматов.
Не могло быть сомнения, что человек в бархатной блузе не только любит играть на скрипке, но и умеет их делать.
Действительно, единственной слабостью Андрея Андреевича Веревкина, слабостью, которую он и сам охотно признавал, была непомерная и необъяснимая любовь к этой царице смычковых инструментов. Сам он почти не играл, если не принимать в расчет утренних импровизаций. Но он рыскал по аукционам, по квартирам только что умерших скрипачей и самозабвенно скупал открытые им и «безусловно сделанные руками старых мастеров» инструменты. Мечтою всей его жизни было присоединить к своей коллекции Страдивариуса, Гварнери или, на худой конец, Амати. И хотя Андрей Андреевич действительно превосходно знал скрипку, страсть коллекционера нередко так ослепляла его, что он платил большие деньги за весьма грубую берлинскую или варшавскую подделку. Впрочем, ему все же удалось купить настоящего Вильема, и иногда он доставлял себе острое удовольствие: вынимал драгоценную скрипку из футляра и трепетно касался смычком припудренных канифольной пылью струн.
Андрей Андреевич охотно чинил старые скрипки и никогда не брал за это ни гроша. В конце концов он и сам научился делать вполне приличные инструменты, смело модернизируя старинные формы деки ц производя опыты с разными сортами древесины. Скрипок своего изделия он не продавал. Но охотно давал их на пробу известным скрипачам и краснел, как девушка, выслушивая даже небрежные комплименты.
— Вы мне льстите! Неужели звучит почти как Страдивариус? Разрешите в знак признательности и уважения преподнести ее вам...
Других видимых слабостей Веревкин не имел. Он был холост. Не пил, хотя в случае нужды мог проглотить любое количество алкоголя. Не курил, не был скареден и охотно оказывал мелкие услуги друзьям и знакомым.
Миссис Рэст, в чьем коттедже Андрей Андреевич проживал без малого двенадцать лет, не могла нахвалиться своим жильцом, которого она всегда принимала за клерка одного из учреждений на Холборн-стрит.
В самом деле, когда в девять часов утра Андрей Андреевич появлялся на крыльце дома № 15 и вежливо желал миссис Рэст доброго утра, он казался персонажем, сошедшим со страниц диккенсовского «Холодного дома». Толстенький, с круглым розовым лицом, несколько чопорный, он неизменно носил высокие крахмальные воротнички и котелок, в какой-то мере увеличивавший его менее чем средний рост.
Полисмен говорил ему при встрече:
— Доброго здоровья, сэр.
И Веревкин вежливо отвечал:
— Ну, как ваши дела, Тэксон?
Что бы подумала об Андрее Андреевиче миссис Рэст, если бы узнала, что во время своих довольно частых отлучек он вовсе не живет в Брайтоне, но мчится то в Париж, то в Берлин или летит на специально заказанном самолете в Сингапур, Сидней, Калькутту...
Короче говоря, мистер Эндрю Вэр, он же Андрей Андреевич Веревкин, уже много лет был старшим инспектором Скотленд-ярда и слыл в высоких сферах этого почтенного учреждения крупнейшим специалистом по раскрытию преступлений, именуемых ограблением банка. Ему очень нравилось разыгрывать прославленный персонаж Конан-Дойля, и Андрей Андреевич слегка рисовался и кое в чем даже копировал знаменитого сыщика. У начальства такая манера держаться имела бесспорный успех.
Это ему было поручено оказать содействие константинопольской полиции, когда она тщетно пыталась напасть на след шайки бандитов, ограбивших один частный банк под видом съемки кадров «ограбление банка» для какого-то кинобоевика.
Ему же пришлось поехать в Берлин и не только доказать, что берлинская сыскная полиция идет по неправильному пути, но и невольно разоблачить всю тщательно продуманную, точную, как геометрический чертеж, немецкую систему розыска.
И если константинопольский случай сам Андрей Андреевич считал экзотическим пустячком, то ограбление Дрезденер-банка, находящегося на Витенбергплац, то есть в самом центре Берлина, он расценивал как одно из самых умных по своей простоте и технике преступлений, занесенных в анналы международной криминалистики. Когда Веревкин, в то время еще совсем молодой по стажу инспектор Скотленд-ярда, приехал в Берлин и был принят самим полицай-президентом, он понял, что вот он — неповторимый случай упрочить свою карьеру и стать не только незаменимым, но и вполне своим среди высокомерных и замкнутых английских детективов.