Работая во врангелевской контрразведке, Веревкин злобно и мстительно сводил счеты с людьми в кожаных куртках, испортивших ему карьеру. Он стяжал себе известность даже в иностранных кругах. Он вкладывал в разведывательное дело все свои познания, весь опыт, все силы ожесточенной души. Он всегда отличался усердием и усидчивостью. Самые жестокие расправы он сдабривал большими порциями теоретических выкладок, рассуждениями об искусстве разведки, о методах разведки... и слово «расстрел» не вызывало у него никаких переживаний. Перед ним были не обыкновенные живые люди, способные думать, верить, страдать. Это были существа, именуемые государственными преступниками. Его обязанностью было вылавливать их, разгадывать их замыслы, пытаться вырвать у них признания, полезные сведения. Вот и все. В свободные от работы часы Веревкин ел, спал, прогуливался, встречался с коллегами, бывал в офицерском клубе...
А когда белогвардейское движение потерпело крах, Веревкин спокойно ступил на палубу иностранного корабля и покинул неуютную родину.
Вначале Веревкин нашел себе пристанище в Константинополе. И тут ему нашлась подходящая работа.
Сумел понравиться и получил приглашение работать в Скотленд-ярде...
Как раз в тот период, когда Андрей Андреевич все чаще начинал подумывать об уходе в отставку, он был вызван к шефу. Все тот же неизменный нестареющий сэр Джордж Никлсон осведомился о его здоровье.
— Рад слышать, что вы чувствуете себя хорошо. Старая гвардия никогда не уходит с позиций. Не правда ли, мистер Вэр?
Веревкин почтительно склонил голову. Это был вымуштрованный служака. Никлсон знал, с кем он имеет дело.
— Ну так вот. Завтра в шесть часов двадцать минут утра вам следует вылететь на швейцарском самолете во Франкфурт-на-Майне. Думаю, что вам хватит времени приготовить все необходимое для этого маленького путешествия.
Веревкин вопросительно посмотрел на своего шефа.
— На этот раз ничего не могу сказать вам определенного, — услышал он ответ на свой взгляд. — Вы просто должны встретиться там, в Юнион-клубе, с сэром Дональдом Камероном из Форейн-офиса.
— Что-нибудь связанное с миром дипломатов, сэр?
Никлсон тонко улыбнулся:
— Меня просили направить туда надежного и опытного работника, знающего Россию. Свой выбор я остановил на вас, мистер Вэр, и будем думать, что не ошибся в своем выборе.
Может быть, это неожиданное упоминание полузабытой родины заставило вздрогнуть Веревкина. Россия!.. Далекая Россия... Видения Адмиралтейского шпиля, молодости, розовых надежд промелькнули перед Андреем Андреевичем... Петербургский университет... галерка Александринки... Невский...
— Постараюсь оправдать ваше доверие, сэр, — пробормотал он.
Возвращаясь, он все думал о России, о своем невозвратном прошлом... Что-то сулит ему эта поездка во Франкфурт-на-Майне?
ГЛАВА ПЯТАЯ. ЗА ДЕЛО БЕРЕТСЯ ПАТРИДЖ
1
Вернувшись во Франкфурт-на-Майне, Патридж тотчас же попал в сладкий плен к Эрике фон Листов. Она встретила его в холле, бурно обняла и, не обращая внимания на Тэрнера, внесшего чемодан и портфель Патриджа, лепетала нежные глупости:
— Ты злой, злой, Роби! Ни одной строчки! Забыл свою маленькую Эрику!
— Я помнил о тебе, крошка, — сказал Патридж на своем невозможном немецком языке. — Гарри, откройте чемодан.
Эрика всплеснула руками: чемодан был доверху набит шоколадом.
— О, какой ты милый! Вспомнил, что я очень люблю...
— Меня или шоколад?
На коварный вопрос она ответила длительным поцелуем. Потом они завтракали, и Эрика ухаживала за Патриджем, как за ребенком. Патридж с удовольствием следил за ее белыми руками, обнаженными почти до плеч. Руки настоящей немецкой женщины, умеющей не только ласкать, но и поджаривать румяные тосты.
— Рыжая! — воскликнул он с грубоватым восхищением.
— Не смотри на меня так, Роби!
Что из того, что она продажная тварь и любит только золото! Чем вещь красивее, тем дороже она стоит. «Роллс-ройс» модели 1947 года, который Патридж недавно купил, стоит столько же, сколько три первоклассных «кадиллака»: зато особый шик. «Те, кто ездят на «роллс-ройсах»»... Это уже, если хотите, каста высших существ, имеющих право носить неотутюженные брюки, называть министров уменьшительными именами и душиться «Шипром» Аткинсона (тоже дьявольски дорогим!)
После очередного поцелуя Эрика спросила: