— Вы действительно знаете преступный мир России, или это только кажется сэру Джорджу?
— Должен вам сказать, сэр, что непосредственно я знал уголовный мир дореволюционной России... Но ведь природа совершаемых преступлений остается неизменной, здесь мы наблюдаем несомненный перевес биологии над социологией, сэр...
— Вы хотите сказать, что совсем или почти совсем не знаете уголовного мира большевистской России? — нетерпеливо перебил Камерон.
— Я знаю его, сэр. В Скотленд-Ярде богатейшие возможности для исследовательской работы. И мы учимся, сэр, анализировать и обобщать даже то, с чем не сталкиваемся практически. Я не встречался с преступниками сегодняшней России. Но, право же, я знаю их так же хорошо, как моих современников: от корнета Савина до самых мелких контрабандистов в районе Батума...
— Однако пулеметы и гранаты Аль Капоне несколько отличаются от «смит-вессона» грабителя Вирджинской почты. Вы учитываете это, сэр? — вмешался Патридж.
— Я бы сказал, что меняется только форма. Основной биологический фактор остается.
— Вы просто философ, мистер Вэр, — улыбнулся Камерон. — Прошу вас, расскажите подробнее! Считаете ли вы, что в СССР можно найти людей, которые нас поддержат? Нас это очень интересует.
Веревкин не понял иронии и продолжал развивать свою теорию. Она представляла несусветную ницшеанскую окрошку, приправленную домыслами самого Андрея Андреевича. Выходило, что преступный элемент — чуть не основа человеческого общества, люди, не укладывающиеся в рамки уголовного кодекса, — мечтатели, обуреваемые желаниями, рабы страстей.
— Разве можно поставить в одном ряду какого-нибудь жалкого водопроводчика или там парикмахера — и великого Рандольфа Вудда, хладнокровного убийцу, известного всему миру, более популярного, чем любой знаменитый киноактер? Но ведь и парикмахер может возмечтать о красивой жизни, о сверхмодном фасоне шляпы... Вот уже он и ущемлен! Шляпы-то нет? Ага! Вот уже с ним можно разговаривать... даже добыть для него заграничную шляпу... Душитель Чарли Анаконда — излюбленный герой американских уголовных романов, гроза кассиров и поездов?! Его имя сверкает славой, ему хотели бы подражать честолюбивые юноши, он снится девушкам, вызывает зависть стариков. Но разве не может возмечтать в этой самой стране Советов какой-нибудь маменькин сынок пойти по стопам Анаконды? В кино насмотрится... начитается Ната Пинкертона, если только сейчас выпускают в России такие книжки, как, бывало, в наше время...
Камерон слушал довольно внимательно и усмехался: этот сыщик быстро воспринимает то, чего от него хотят, и на лету читает мысли и желания начальства. Но Патридж почти отвернулся, громко прихлебывал из бокала и дымил сигарой, выражая таким образом свое осуждение болтливости Веревкина и никак не желая показать одобрение, хотя бы уже потому, что Камерон был явно доволен.
— Очень поучительно, — сказал Камерон, когда Андрей Андреевич замолк. — Но теперь, мистер Вэр, мне хотелось бы знать ваше мнение и по другому вопросу: сможем ли мы найти в Советской России людей, пригодных для борьбы с коммунизмом?
У Андрея Андреевича перехватило дыхание.
— Вы имеете в виду открытое выступление, сэр? — пустил он пробную ракету.
— Вы принимаете нас за дураков! — рявкнул Патридж, и в глазах его вспыхнули злые желтые огни.
У сэра Дональда чуть не сорвалось с губ: «Идиот!» — но по какому-то неуловимому оттенку в голосе Веревкина он понял, что это умышленное заявление, проверка своих заказчиков, и он спокойно ответил:
— Вы сами, мистер Вэр, должны понять, что об открытом восстании говорить более чем преждевременно. Нет, нет, нас интересует подбор просто наших доброжелателей, ну и в дальнейшем, быть может, осуществление некоторых акций. Вам понятна моя мысль?
— Вполне, сэр. Позволю себе высказать предположение, что недовольные везде найдутся, сэр. А недовольный, неустойчивый — всегда в оппозиции к существующему строю. В Советской же России положение обострено монолитностью, так сказать, общества новой формации. Там отсутствуют лазейки, сэр, для всякого отклонения от общепринятой морали, следовательно индивидуалисту, отщепенцу всегда захочется нарушить нормы... Курс на неустойчивых... — это превосходная мысль, сэр, достойная дальнозоркого и тонкого политика.
— Пойдут ли эти люди на риск? — спросил Камерон.
— Кто сказал «а», неизбежно скажет «б» и не остановится, не перебрав все буквы алфавита.
— Я думаю, что Вэр прав, — вмешался Патридж. — Наш американский опыт говорит, что лиха беда начало.