Сорэн злилась.
Бросала ему иногда, в редкие дни, когда тот был не в кузне:
— Бог, тоже мне. Мои люди в тебя верят, лишь когда им надо. Все остальное время — я у них главная. И не смей приводить к ним своих замшелых гномов из пещер. Перебьют.
— Чем? — мрачно спрашивал тот. И волком глядел исподлобья. Оружием-то он заведовал.
— Голыми руками, если будет нужно, — огрызалась она, и снова злилась. Почему отцу не создать таких же, как она? Чистых, честных, красивых? Зачем перекручивать всех каждый раз? Они же и ее портят: один врать научил, второй — рычать по-волчьи.
А Д’хал и дальше не унимался.
***
Второй из младших создал Тэхэ. Чудище рогатое. Той, конечно, хватило ума не лезть на их земли — она в леса подалась. Не в Иные, не в запретные, естественно. Детей Д’хал первым делом учил, что туда вход воспрещен, в святилище его мертвой воздушной жены. Но лесов вокруг было полно — и разрешенные Тэхэ взяла под свое крыло. И там веселилась-плескалась в ручьях, миловалась с ланями да медведями, и никто ей нужен не был.
Одной было хорошо, рогатой.
Но и к ней люди пошли. Как на охоту выходят — сразу ей молитву принесут. Олененка зарежут — ей несколько капель крови в землю.
“И этой — кровь, — думала Сорэн, — ничего не делает для этих муравьев, дела с ними иметь не хочет, а те все равно рады стараться. Им как будто все равно, кому молиться, лишь бы молиться”.
Заглядывала иногда к ней в леса, спрашивала, будто невзначай:
— Если случится беда с тобой, чем питаться будешь? Кто в тебя верит? Разве звери твои помогут, случись что? Они забудут тебя назавтра. Пойдем со мной, покажу, как надо быть богиней.
Сорэн и правда хотела помочь, научить. У нее-то самой матери не было, женщины не было рядом, ни сестры, ни подруги. Она хотела помочь, потому что знала, как это — быть одной в смеющемся воздухе, когда вокруг лишь безумные тени да змеи. Но Тэхэ бросала косой взгляд, и огромные медведи, и рогатые лоси, и лисы с волками выходили Сорэн наперерез. А когда разбредались — Тэхэ уже не было видно. И лишь смеялась пением птиц да звоном ручья. А Сорэн ох как ненавидела бесплотные смешки рядом.
И просила:
— Остановись, великий Д’хал. Отдохни! Ты же создаешь чудовищ!
Но еще двое явились миру прежде, чем Д’хал внял ее гласу. Или просто внимательно Ух’эра, последнего, самого поломанного, рассмотрел.
***
Последние двое, Эйра и Ух’эр. Совсем дети. Рождены были детьми, потом, конечно, выросли, но так детьми и остались. Плохими детьми.
Эйра-Любовь — та глупой получилась. Днями сидела на ветвях, яблоки ела, сдувала рыжие пряди с глаз, ногами болтала, пела песни. В гости бегала ко всем по очереди. И даже как будто — Сорэн точно не знала — Лаэф ее в свои пещеры поначалу пускал. Что ему ребенок сделает — так, наверное, думал. Сорэн сказала бы “глупец”, но и сама такой была. Нашла наконец, кому быть матерью. Научила всему. И лишь потом узнала, что у хитрой маленькой дряни и Тэхэ в матерях числится. И Заррэт в отцах. И у Д’хала она на плечах катается, стоит ей лишь попросить.
А уж люди — те вовсе как с цепи сорвались: и дары ей, и молитвы, и песни, и танцы, и слезы. А слезы — жертва ничем не хуже крови. Честнее даже.
— Что смотришь? — спрашивала ее Эйра, прищурившись и вгрызаясь в очередное яблоко. — Тоже хочешь? На!
И великодушно протягивала ей яблоко. Но щурилась так хитро, что было ясно: прекрасно она знает, чего Сорэн хочет. Такой же любви, как получает отовсюду сама Любовь. Ведь Сорэн заслужила, куда больше заслужила, чем эта глупая смешливая девка. И не ребенок уже, выросла, а все так же ногами болтает. Лишь во взгляде видно: уже все понимает. И ни за что не отдаст Сорэн то, что по праву считает своим.
Еще и в отца пошла — тоже все кого-то создать порывалась.
— Уймись, глупая, — просила ее Сорэн. — Мало тебе того, что Д’хал насоздавал? Вон на Ух’эра посмотри! Безумный, кривой, мелкий, поганый! И туда же — он, видите ли, бог! А сил — только всякую падаль на дорогах подбирать да Лаэфу подпевать! Один кривой другого нашел! Бог смерти, тоже мне!
***
Ух’эр, властелин Смерти и Снов, лишь смеялся в ответ. Он часто смеялся невпопад. И каждый раз Сорэн от его смеха передергивало: Эйра пошла в Д’хала, а Ух’эру отец отдал смех Кхаоли. Прятал его где-то, в волшебном сундуке, в леднике на самой вершине. Над ним и сидел вечность. И кто его надоумил отдать самый дорогой ему смех самому отвратительному из своих детищ? Наверное, чтоб тому было не так обидно.