И слышал движение совсем рядом, здесь, за углом.
Взмах меча сзади — разворот и блок, удар. И еще разворот — потому что двое выбегают из подворотни. Меч разрезает тугие струи дождя, рассекает плоть, и кровь снова орошает землю, но Нивену не до мыслей о крови, сейчас вообще не до мыслей. Он — ливень, он — Нат-Кад, он — тьма, он знает все.
Еще трое на пути. Разгон и прыжок в сторону — на забор. Чтоб с забора — крутанувшись, вниз, к ним, растерявшимся от неожиданного маневра. И снова разворот, и снова меч скользит мягко, входит плавно, режет — чтоб насовсем. Чтобы больше не встали. Не потому что Нивен кровожаден — ему не нужны живые позади, их движения будут отвлекать.
Еще один добивающий удар, не глядя, — и Нивен снова движется вперед.
Метнувшаяся в подворотню бродячая собака на мгновение отвлекла. Выбила из ритма. Заставила замереть — вспомнить Пса. Вспомнить себя. Стать телесным.
Но тело все еще готово было слушаться, раны не болели, и Нивен вновь вдохнул дождь, и вновь шагнул вперед. И едва успел почувствовать все вокруг, чтоб увернуться от пущенной сверху стрелы. Вспомнил о втором лучнике, но в тот же миг раздался грохот — обвалилась крыша, на которой тот должен был сидеть.
Нивен замер. Наклонил голову набок, всматриваясь в темные силуэты домов.
Вторая крыша за день. Они все старые, трухлявые, прогнившие, но сколько раз он по ним ходил и даже бегал — выдерживали. А тут уже вторая. И третий пролом. Кажется, Нат-Кад рушится. Кажется, Нат-Кад тоже умирает, вместе с ним. За компанию.
Что ж, давно пора.
Нивен не раз об этом думал — как будет хорошо, когда рухнет все. Когда все умрет. И все умрут. Будет пусто, тихо, светло. И может, даже закончится дождь.
Но не сейчас.
Нивен снова отвлекся — и пришлось падать вниз, чтоб уйти от удара меча. И, не поднимаясь, подсекать противника под ноги. Коротко добивать. И снова двигаться вперед.
Двигаться было уже труднее — дождь больше не был одним целым с ним. И хоть умирал Нивен вместе с Нат-Кадом, каждый умирал в одиночестве.
Все умирают в одиночестве.
Город был городом, а Нивен — обыкновенным монстром из подворотни. Как метнувшаяся в сторону шавка. Противников тоже осталось меньше, и — Нивен все еще слышал, ощущал пробитое струями дождя пространство вокруг себя — они сменили тактику. Поняли, что нападая поодиночке из-за углов, его не взять. И знали, конечно же знали, что он идет к дому. Потому собрались там, у высокого забора, замерли, молча ждали.
Нивен двинулся вперед.
Мечи — в опущенных руках, и с них вместе с дождем в землю вновь течет кровь.
На его мечах — так много крови. На мечах, на руках, на нем.
И снова возник легкий — пока еще легкий — зуд. Будто кровь была отравлена — и теперь яд впитывался в его кожу. Сквозь перчатки и плащ. Чтоб отравить его, снова сделать слабым, уязвимым.
“Ни боли, ни жалости, ни страха”, — напомнил себе Нивен.
И с каждым шагом одними губами повторял, как мантру:
— Ни боли. Ни жалости. Ни страха.
И снова вспомнил шавку — как та метнулась в сторону.
И тоже свернул: из переулка не к забору — на белую мостовую.
А они остались там — ждать с тыльной стороны дома. Никто не подумал, что он пойдет по белой мостовой. Ему не место на белой мостовой. И капающая с мечей кровь на ней видна — течет струйками-ручейками в щели. Прозрачно-розовая — вместе с дождевой водой.
Двое прохожих шарахнулось в сторону. Негласное правило Нат-Када: темные дела творятся лишь в темных подворотнях. Не выносятся на белые улицы и площади. Но кто его остановит?
Он дошел до Нат-Када.
Так — кто его остановит?
Нивен легко перемахнул забор, швырнул кинжал в сторону дернувшейся к нему тени во дворе, тень с хрипом свалилась наземь, а Нивен замер, прислушиваясь. Было тихо. Все ушли — и в доме было тихо. Одинокий страж у ворот не считается.
Бордрер вряд ли отправился бы лично проводить облаву. Такая туша ни в одну подворотню не пролезет. Где же он тогда?
Нивен двинулся к дому.
Те, у забора, медлительны, как все люди, но и они рано или поздно разберут, что к чему. А связываться с ними сейчас нет времени.
“Нет времени? — с сомнением переспросил внутренний голос. — Или тебе их жаль? Потому обходишь? Ни боли, ни жалости, помнишь?”.
“Заткнись уже, — подумал Нивен в ответ, — разговорился...”.
Раньше он почти никогда не спорил с собой — был уверен в своих действиях. Но чем дальше, тем чаще голос звучал в его голове. И ужасно мешал — Нивен не любил не только разговорчивых людей, но и разговорчивые голоса. Потому дернул плечом, будто хотел его стряхнуть, и замер у двери.