— Ну естественно… — сокрушенно вздохнул Йен, пробормотал себе под нос. — Как же тебе еще объяснить… — и заговорил преувеличенно громко, чтоб его точно услышали. — Переспрашивать — это не разговаривать! Даже если переспросить дважды!
— Ты не можешь... — сказал Нивен, помолчал, но объяснил все-таки мысль. — Постоять за себя.
“Помнишь? Сколько можно быть шутом и слабаком? — очень четко прозвучал вдруг в голове собственный голос. — Ты же Затхэ! Над тобой издевается полукровка, а ты молча слушаешь!”
— Кажется, у меня проблемы… — пробормотал Йен себе под нос.
— Неужели? — хмыкнул Нивен, который, зараза, своими эльфийскими ушами всё слышал. — Только понял?
Йен сощурился ему вслед и скорчил рожу. Глаз-то на затылке у него нет.
Вдалеке крикнула птица. Снова не по-птичьи.
Снова голосом Тэхэ.
***
Сорэн не любила леса Тэхэ. Тут всё было пропитанное ею. Ее голосом, ее запахами, ее силой.
Влажный липкий воздух навязчиво касался щек, обволакивал руки, сжимал горло. Птицы выкрикивали что-то отрывистое вслед, наверняка обидное, если понимать их речь, как понимала Тэхэ.
Сама же Тэхэ часто молча сидела на мокром бревне, перекинутом через быстрый ручей. Ручей прыгал на камнях и плескал прозрачными брызгами на бревно да на платье, а ей, рогатой, — хоть бы что.
— Чего пришла? — спросила как-то Тэхэ.
Как сидела, глядя вдаль, ровная, гордо несущая свои тяжелые лосиные рога, так и не шелохнулась. И взгляда не бросила.
— Пришла просить тебя остановиться, — сказала Сорэн. — Все знают, что ты делаешь здесь, но притворяются, будто не замечают. Ты ведь Тэхэ, рогатая, своенравная, и дикая. Но, сестра, пришла пора остановиться. После всего... После Затхэ... Больше закрывать глаза мы не можем. Я — не могу! Это важно не только для меня — для всех нас. Неужто беда Эйры — наша общая беда — так ничему тебя и не научила?
Тэхэ все-таки повернула голову. Посмотрела серьезно, внимательно. Тэхэ не Эйра. Не щурится на свет — глаза всегда широко раскрыты, всегда внимательные, влажные, как у ее ланей да олениц. Как влажно здесь все вокруг.
— И что же я делаю? — спросила Тэхэ. — На что ты не можешь закрывать глаза? Чему меня должна научить беда Эйры, скажи, сестра?
— Мне нужно говорить это вслух? — поморщилась Сорэн. Ей даже произносить не хотелось. Но Тэхэ все так же прямо и влажно смотрела в глаза. Ждала.
И Сорэн сдалась:
— Ты плодишь монстров, — тихо сказала она, — любишься со своими зверями, а потом что рождается… все в лесах остается. И опять плодится. Ты знаешь о запрете, о том, что нельзя смешивать кровь. Тем более — нашу кровь. Божественную, золотую! И то, что ты делаешь… это отвратительно мне, сестра, едва ли не больше, чем сам Лаэф с его змеями, а ты знаешь, как я ненавижу его.
— Кто сказал тебе об этом? — спросила Тэхэ. Глазом не моргнула. Ни один мускул на лице не дрогнул. Не шелохнулась.
— Да все знают! — развела руками Сорэн. — Все! Твои птицы поют о твоей плодовитости, твои звери кричат о ней, твои дети расползаются по лесу и уже трудно не наступить ни на одно из них, пока идешь.
— Ты не понимаешь моих птиц, — улыбнулась Тэхэ, — не понимаешь зверей. И да, дети мои есть, их много, но кто сказал тебе, что я мешаю кровь со звериной?
— Бро-ось… — протянула Сорэн.
Что за глупые отговорки? А с кем еще миловаться рогатой? Кто еще захочет прийти к ней сюда?
Стайка мелких детишек промелькнула по ту сторону ручья. Мальчики ли, девочки — Сорэн не рассмотрела. Слишком быстро бежали — догоняли друг друга, быстроногие маленькие оленята. Не рассмотрела и ноги ли у них, или копыта, слишком быстро мелькали. Увидела лишь рога на голове у одного из детенышей.
А потом услышала смех, уже издали, из зарослей.
И сжалось сердце, и чуть зубами не заскрипела — очень знакомый, хоть и детский еще, но очень знакомый серебристый смех. Она слышала его: и детским, и взрослым.
“Вот как? — удивилась Сорэн. — Значит, не обошлось без Ух’эра… Действительно, почему бы кривому и сумасшедшему не полюбить рогатую? Но не мог же он так много всякого наплодить? Ну, один детеныш, ну, десять… А Эйра-то щебетала, что их тут не меньше сотни…”
И все говорила: “пойди да разберись, откуда наплодились”, и в глаза так доверительно заглядывалась, и щурилась, дрянь рыжая…