Ух’эр восседал на этот раз на столе, который умыкнул из людского жилища. Стол висел в воздухе напротив ее ветки, стол был хорошим, крепким, летал не хуже древесных стволов и облаков, да и сидеть на столах ему было не привыкать.
— Надеешься, Сорэн туда снова зайдет, и твой огрызок в нее угодит? — ухмыльнулся он.
— Почему не заведешь себе стул? — спросила вдруг Эйра. — Или трон, по примеру своего любимого брата.
Ух’эр расхохотался, откинув голову. Ему не надо было смотреть на Эйру, чтоб увидеть, как она смотрит на него. Он знал: она любит его смех.
И только отсмеявшись, он понял, что именно сказала ему только что Эйра.
“Сорэн туда заходила”. В Запретный лес! К Иным! Куда строго-настрого приказали не соваться!
— Отцу уже сказала? — прищурился он, представляя, как весело будет смотреть, когда Сорэн — такой правильной и великой — влетит за непослушание.
— Отцу! — фыркнула Эйра. — Ты хочешь, чтоб он ее отругал, или ты хочешь по-настоящему сделать ей больно?
“Куда уж больнее… — подумал он. — Отчитать Сорэн при всех — от такого унижения она веками отходить будет…”
И вдруг до него дошло во второй раз.
— А ты как узнала? — спросил он тихо. — Ты туда не ходила, значит…
— Я — Любовь, брат, — Эйра подмигнула ему. — И если где-то происходит нечто, чем я заведую, то я уж узнаю, поверь…
И посмотрела в глаза пристально, значительно.
Много позже он понял, что она наверняка намекала не только на Сорэн. Что и о нем говорила тогда, но слово “любовь” было ему чуждым. А сумасшедшая смертная девчонка, что ждала каждый вечер у окна, виделась симпатичной игрушкой, к которой он слишком привязался. Но не более.
Да и ошарашен он был новостями, не до намеков.
— Постой, — сказал он. — Сорэн и.. Иные?!
— Ну, не все сразу, — расхохоталась Эйра. Визгливый, пронзительный был у нее, дурочки, смех. Каждый раз приходилось сдерживаться, чтоб не морщиться. — Но один — да. На одного ее хватило.
— И огрызки ты бросаешь, чтобы…
— Чтоб они рассердились. Чтобы вышли, и тогда… — незнакомое выражение промелькнуло на ее лице, будто окаменела на мгновение. — И тогда уж я постараюсь.
А Ух’эр тогда понял: она так и не простила старшей сестре убийство Затхэ. Вот зачем днями и ночами она фальшиво рыдала на плече Заррэта — чтобы все поверили, что она бесчувственная стервь. А стервь тем временем спокойной могла придумать план мести.
Ух’эр восхищенно хмыкнул и даже склонил голову в знак уважения. И сделал круг почета вокруг яблони на своем летучем столе. Вновь остановился напротив ветки, спросил:
— Как Тэхэ позволяет тебе?
— Так она не видит! — весело отмахнулась Эйра. — Она в другую сторону смотрит.
Наклонилась поближе, заговорщицки прошептала:
— На Лаэфа, — наклонилась, как оказалось, слишком низко — и, взвизгнув, рухнула вниз.
— Серьезно? — удивился Ух’эр свесившись со своего стола. Эйра лежала на спине и улыбалась, глядя на него. — Это ты тоже знаешь, потому что ты — Любовь?
Она расхохоталась в ответ.
Глупость же сказал, явную глупость.
***
Лаэф сидел у ручья, водил ладонью по водной глади. Тэхэ легко и грациозно перемахнула к нему с другого берега, присела рядом. Заглянула в глаза змеи Эрхайзы: та свернулась на его коленях. Тэхэ ладила со змеями — потому, может, и с Лаэфом.
Когда он впервые пришел к ней? Как будто века уже прошли. Как будто веками он сидит здесь и смотрит на бегущую воду. Он не сразу шагнул в ее лес, когда заглянул впервые. Остановился на опушке.
— Чего ты боишься? — смеялась она.
Он не отвечал — не знал. Да и не боялся, опасался просто. И только сейчас начал понимать, чего именно. Ручей мерно журчал, тихо шептали деревья, закрывая от света, набрасывая тень так, что ему не приходилось это делать самому. Здесь было спокойно. Здесь хотелось остаться. Здесь хотелось расслабиться — а значит, стать уязвимым. По ту сторону ручья пронеслась стайка рогатых коз. Вспорхнула птица. Гладил пальцы ручей.
И было тихо — будто бы шепотом говорил с ним лес. Будто бы шептала сама Тэхэ, она же знала: он не любит громких звуков.
Тогда он пришел говорить об Ух’эре — не трогай, мол, его, сестра, не начинай войну. Да, украл у тебя смерть твоих зверей, но жизнь-то — оставил. А ты ведь жизнь, Тэхэ. Ты — дыхание леса.