— И чего вы так привязались к прошлому? — весело спросили за спиной, и Заррэт поморщился. — Лаэфу трон его драгоценный снится, вообще с него не слезает. Сядет — и сидит, и сидит! Тебе вот — кузня твоя…
Ух’эр шагнул из-за спины, принялся усаживаться рядом. Покрутился, будто место подбирал, присел на здоровой ноге, рукой принялся щупать позади себя, будто искал, куда падать помягче. Нет, оно, конечно, понятно: хромому сесть трудно. Но почему не щелкнуть пальцами и не призвать какой-нибудь стул, как он делал всегда?
Сил уже и на это не хватает?
— А что снится тебе? — мрачно спросил Заррэт, и Ух’эр все-таки упал, выставив больную ногу вперед. Медленно распрямил здоровую, медленно развернулся к Заррэту, на бледном лице вспыхнул безумный оскал.
— А это — не твое дело, брат, — доверительно прошептал.
Заррэт усмехнулся в бороду, а Ух’эр спрятал кривые зубы так же внезапно, как показал, и громко, беззаботно продолжил:
— Я вообще-то как раз об этом пришел с тобой поговорить, — и ткнул пальцем в кузню.
— О кузне? — мрачно спросил Заррэт. Чего еще этот безумный удумал?
— Не совсем, — мягко поправили с другой стороны, и из тени, что отбрасывала нависшая скала, шагнул Лаэф. Не сел рядом — остался стоять. Возвышаться. — Наш младший брат, как обычно, не в состоянии ясно донести свою…
— Меч! — перебил Ух’эр, и Лаэф тяжело вздохнул, но промолчал. А Ух’эр продолжил. — Ты его сотворил, ты можешь что-нибудь с ним сделать? Затхэ носится с этим мечом, как с любимой игрушкой, роняет, правда, иногда, но потом опять носится, даже имя ему придумал, так носится. И это нам очень не нравится. Он же сейчас совсем дурак сделался, ткнет еще в кого не надо…
— Сделать — что? — угрюмо уточнил Заррэт.
— Ну, расплавь его обратно, что ли? — пробормотал Ух’эр. И забормотал дальше, еще тише, себе под нос. — Выковал непойми что, непойми зачем…
Заррэт сжал кулак, громыхнуло прямо над головами, молния метнулась с небес к Ух’эру. Ударила бы — но тот успел щелкнуть пальцами — и в последний момент между ним и молнией пронеслась каменная глыба, приняла на себя удар, влетела в кузню. Там загрохотало — и кузня рухнула, осыпалась черными камнями.
Взвился тонкими струйками дым над ними.
— Ос-сторожнее, брат, — прошипел Ух’эр, круто развернувшись и прищурившись — точно как Лаэф. — Я хозяин снов. И твоих тоже. Не забывай.
— Я помню, зачем выковал меч, — процедил Заррэт. — И Лаэфу он пригодился в Последней битве.
— Ну-у… — тут же протянул Ух’эр, вновь меняясь внезапно: теперь — по-шутовски улыбаясь. — Пригодился, конечно… Если бы Лаэф еще не промазал…
— Умолкни, — ровно приказал Лаэф.
Он так и стоял над ними. Не шелохнулся. Но Заррэт почувствовал: Лаэф разозлился. Заледенел. Окаменел. И пусть Ух’эр хоть десять раз хозяин их снов — не стоит ему больше касаться этой темы. Еще слово — и несдобровать здесь никому.
Ух’эр, впрочем, тоже был не дурак. Безумец — но не дурак.
Замолчал.
— Ты можешь уничтожить меч? — тем же ледяным тоном спросил Лаэф. — Повредить его? Выбить из рук звереныша?
Заррэт покачал головой.
— Это можно сделать лишь в кузне, — сказал он. — А чтобы добраться до кузни, мне нужно подняться. Из сна — не дотянусь. А если и выбью… Он же поднимет.
— Вопрос в том, на кого, — задумчиво пробормотал Ух’эр.
И хорошо, что не добавил ничего о том, что может промахнуться.
А Заррэт подумал о том, что как бы там ни было, но Затхэ имеет право поднять этот меч. Это — и его меч тоже.
***
Заррэт любил тот меч.
Оружие, созданное вместе с Затхэ. Живое и настоящее.
Пламя кузни светилось тогда в желтых глазах звереныша не ровно — то едва горело, то вспыхивало с такой силой, что казалось, будто в нем полыхает огонь безумия Ух’эра. Возможно, так и было. Скорее всего, так и было.
Но Заррэт все еще держал детеныша рядом, учил, пытался стать лучшим отцом, потому что — чему научат Тьма да Смерть? А кроме них там — одни бабы, одна другой ненормальнее.
Детеныш приходил к нему, почти не говорил, молча помогал работать, и Заррэт думал, что здесь ребенок отдыхает от вечного трепа на склонах Гьярнорру. Только потом он понял: Затхэ молчал рядом с ним, потому что молчал он сам. Так звереныш жил: будто самого его никогда не существовало, всегда — чье-то отражение. И в глаза заглядывал, словно внутрь заглянуть хочет, под кожу. Наверное, не знал, что в собственном взгляде полыхает желтый огонь так ярко, что в его глаза смотреть не хочется — обожжешься.
Заррэт как раз поднял молот, когда детеныш, вертящий в руке кинжал, случайно полоснул себя по пальцу. Тут же кинжал отбросил, и Заррэт не рассмотрел в полумраке кузни, но что-то случилось. Что-то случилось именно тогда, что меч получился живым. Верно, капля крови мальца отлетела так, что попала на заготовку для меча, который должен был быть просто мечом.