— Это не на тебя смотрят с жалостью, Паша. Это не тебе делают намеки, что у мужа новое увлечение…
Усмешка сейчас совсем неуместна, но Паша усмехается. Снова тянется к волосам и ерошит. Смотрит, склонив голову:
— А на меня как по-твоему смотрят? Лузер рядом с охуительно успешной женщиной. Кто я, Ника? Без пяти минут сбитый летчик. Кем я дальше стану? Домохозяйкой, блять? Блины тебе на завтрак буду готовить? Собаку выгуливать, потому что на детей мы с тобой никак не договоримся? У тебя кризис. Мне тебя жалко, честно. Но у меня что? Я тоже хочу выкарабкаться.
— И она тебе помогает?
Новый вопрос — и новая повисшая пауза. Я вижу, что Паша взвешивает. Он знает, что я хочу услышать. Я знаю, что он сейчас уверен в моем адском эгоизме.
— В отличие от тебя.
Сегодня он решает казнить. Щеки вспыхивают. Паша делает мне дико больно.
— Спасибо. Буду знать.
Единственное, чего хочется, это расплакаться. Сломать его привычной детской манипуляцией — мне больно до слез, он идет навстречу. Готов за все извиняться и все обещать. Раньше наши ссоры заканчивались так. Сегодня я делаю вид, что не задета.
— Пока наш вопрос не решен, веди себя осторожно, пожалуйста. Слухи мне не нужны.
— То есть тебя волнует только, чтобы никто ничего не видел?
— Да.
Вру, смотря Паша в глаза. Он меня расстрелял, я тоже спускаю курок.
— Прекрасно, Ника. Обещаю, я буду осторожен.
В ответ хочу сказать: пошел ты нахуй! Бросить ещё одной вазой, но уже в него. Вместо этого ровняю плечи, улыбаюсь, как сука. Киваю на кухонный стол.
— Ужин разогреешь себе, да? Я спать пойду. Голова раскалывается.
8
Глава 8
Настроение скачет, как сумасшедшее, и дело совсем не в цикле. Мы с Пашей почти не разговариваем, а когда делаем это – тошнит от того, как показательно прохладно.
Он две недели дома и за две недели мы ни разу не занялись сексом. Больше ни разу не показали друг другу хоть какие-то эмоции. О совместной терапии и речи нет.
Живем параллельно. У каждого какие-то свои дела. Выглядит, как будто в тот вечер мы окончательно раскололись. Теперь привыкаем к жизни, какой она станет после развода.
Думаю об этом и испытываю тупую боль в груди. Тянусь к ней и давлю на ребра. Кривлюсь, немного скукоживаясь, но быстро беру себя в руки. Распрямляю плечи, достаю из присланной на рекламу коробки мягкий пыльник, в котором лежит одна из сумок.
Это новый байер-рекламодатель, с ним договаривалась мой менеджер Ира. От меня нужно не так-то много – распаковать, примерить, описать. Оплачено три истории. Они запланированы на сегодня.
По текстовкам рекламодателей я не работаю, поэтому скажу от себя. Что – пока понятия не имею. В голове пусто. Черт. А ведь надо будет восторгаться не меньше, чем Пашкина массажистка. Вспоминаю о ней и раздражение достигает пика.
От наших с Пашей тихих вечеров меня тошнит. Хочу его тепла, но сказать об этом не могу. Он, наверное, тоже. А может быть уже не хочет.
Боже, чем я думала, когда ляпнула свое идиотское «слухи мне не нужны»?
Длинно выдыхаю и открываю пыльник. Достаю сумку, сжимаю пальцами, смотрю…
Сначала просто чувствую неладное, потом уже понимаю, в чем дело.
Это не оригинал, а реплика. Раскрываю сумку и начинаю изучать. По ходу дела понимаю, что реплика просто ужасная. Откровенное говно, которое я должно прорекламировать.
В принципе, абсолютно штатная ситуация. Ни разу не трагедия, всё исправимо. Но это обычно, а сейчас я завожусь на ровном месте.
Нахожу точку, в которую можно направить всю свою злость, и без раздумий делаю это.
Телефон, как всегда, при мне. Набираю Иру. Слушаю гудки.
– Алло, Никуш… — У моей лучшей в мире правой руки хорошее настроение. Я слышу это по голосу. И как конченая садистка радуюсь, что сейчас его испорчу.
– Это ты договаривалась с Лисовской? – Задаю вопрос, даже не поприветствовав. Читаю фамилию байера на вложенном в посылку листе и кривлюсь.
Я по жизни ненавижу жульничество. А ещё я ненавижу попадать в неловкие ситуации. Предавать доверие. Но далеко не так сильно, как злюсь сейчас.
– Я… – Ира отвечает осторожно, не подозревая, что играет на руку моей вдруг проснувшейся кровожадности.