Он заходит в гостиную, ненадолго тормозит.
Наверное, смотрит на валяющуюся на полу ни в чем не виноватую сумку. На свою истеричку-жену.
Во мне по-прежнему сидит страх показать перед ним свою слабость, поэтому беру себя в руки, отталкиваюсь от ладоней и оглядываюсь, надев маску.
– Всё нормально? – он спрашивает, я передергиваю плечами.
– Всё супер. – Молчу, что супер, но хуево.
– Рад за тебя. – На этом наш разговор всё. Муж разворачивается идет вглубь дома. Я смотрю ему в спину.
Хочется одновременно догнать, обнять, прижаться… И запустить вслед предметом, мстя за безразличие.
Но я не делаю ни того, ни другого. Отдираю взгляд, отворачиваюсь к окну. За ним – солнце, лето, жизнь. А у нас в доме затянувшиеся похороны любви.
***
Совесть заедает меня очень быстро. Наверное, это хорошо. Значит, я тварь, но не отбитая.
Вернувшийся домой посреди дня Паша не спешит уезжать, я же просто не выдерживаю наше холодное соседство, поэтому сбегаю сама.
Громко и долго собираюсь, хочу, чтобы он вышел в холл, посмотрел на меня нахмуренно и спросил: куда и когда вернусь, но он этого не делает.
Идя к такси, я снова ощущая, как грудная клетка набухает обидой. Говорят, самое страшное — это наступление равнодушия. Наверное, да, но чувствовать тоже сложно.
Слегка отпускает меня только на подъезде к Ире. По дороге к ней захожу в цветочный за букетом, в винный бутик и кондитерскую. Заказываю на ее адрес роллы. Чувствую себя максимально виноватой. Искренне хочу искупить.
Есть шанс, что меня пошлют со всеми подношениями нахрен, я готовлю себя к этому, но надеюсь на прощение. В нужный подъезд меня впускает выходящий мужчина. Он оглядывает фигуру с интересом, я же, пусть угрожала Паше, что тоже могу поулыбаться, сторонюсь. Могу, но не хочу.
Настойчиво звоню в Ирину дверь, очень надеясь, что откроют мне быстро, потому что рука под весом букета отваливается.
Когда слышу щелчки замка, облегченно выдыхаю и даже улыбаюсь, но стоит увидеть Иришу — улыбка гаснет.
Моя любимая старательная малышка смотрит на меня испуганными красными глазами.
Ты этого хотела, Ник? Получай. Осознавай, насколько же ты сволочь.
— Привет, — я очень надеюсь, что хотя бы не убила своим поступком доверие полностью, но Ира смотрит насторожено, говорит тихо, а у меня сердце кровью обливается.
С Пашей я не вижу так явно последствий своих поступков, потому что он — мужчина. Но сейчас думаю, что вряд ли режу его не так же больно.
— Привет, Ира. Я приехала извиниться. Прости меня, пожалуйста, я была неправа.
Я сейчас абсолютно искренна, протягиваю подруге букет. Она колеблется, но идет мне навстречу. Принимает, зарывается носом в цветы, улыбается…
Девочка-девочка. Ей всего двадцать семь, но она у меня такая умница… Как я вообще могла ее обидеть?
— Ты не сделала ничего ужасного, чтобы у меня были причины так остро реагировать. Ты не виновата, дело во мне. Я предложила тебе подумать, а потом так страшно стало — вдруг ты меня бросишь?
На последних словах по коже идут мурашки, у самой сжимается горло и влажнеют глаза.
Я говорю Ире и об Ире, а потерять боюсь сразу всё.
— И это тоже тебе…
Чтобы она не заметила, как меня кроет, опускаю взгляд и протягиваю красивый пакет.
— Там пирожные, ты же малину любишь, да? И вино.
Я ожидала, что Ира возьмет пакет из моих рук, а она накрывает своей мою. Поднимаю взгляд.
Сейчас сама, наверное, смотрю так же, как смотрела по видеосвязи она. Только в отличие от меня, спустившей на беднягу внутреннюю суку, Ира тепло улыбается.
— И ты меня прости. Я правда проглядела.
Отмахиваюсь, но Ира не дает.
— Но это, конечно, не отменяет того, что ты разговаривала, как конченая…
Из уст девочки-ромашки звучит так неожиданно, что я замираю. Смотрю подруге в глаза, а потом смеюсь. Первая моя эмоция — бурное веселье, спровоцированное облегчением, но его быстро смывает волной отчаянья. Продолжаю смеяться, запрокидываю голову и смахиваю слезу.
Черт, мне плохо.